НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

ОШИБКИ ПРИ ОБОСНОВАНИИ И ФОРМУЛИРОВАНИИ ВЫВОДОВ ПОСМЕРТНОЙ СУДЕБНО-ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ

В. Б. Первомайский

* Публикуется по изданию:
Первомайский В. Б. Ошибки при обосновании и формулировании выводов посмертной судебно-психиатрической экспертизы // Архів психіатрії. — 2008. — Т. 14, № 1. — С. 35–40.

Анализ расхождений судебно-психиатрических выводов всегда был сложной проблемой для судебной психиатрии, хотя нельзя отрицать, что такие попытки предпринимались [1, 9]. В советский период развития судебной психиатрии проблема расхождения экспертных заключений была решена просто. Существовало правило, согласно которому эксперт при повторной экспертизе не анализировал и не оценивал с точки зрения обоснованности заключение предыдущей экспертизы. Если такой вопрос и возникал, то интересующееся лицо отсылалось к соответствующей статье закона, относящей оценку доказательств (в том числе и заключение эксперта) к компетенции суда. Соответственно мотивировочная часть была исключена из акта экспертизы. При этом не принималось во внимание, что подобная практика противоречила закону, а именно ст. 57 ГПК Украины (и соответствующей статье предыдущего кодекса). Согласно этой норме, доказательствами являются любые фактические данные, на основании которых суд устанавливает наличие или отсутствие обстоятельств, обосновывающих требования и возражения сторон и иных обстоятельств, имеющих значение для разрешения дела. Эти фактические данные устанавливаются на основании объяснений сторон, третьих лиц, их представителей, показаний свидетелей, письменных доказательств, вещественных доказательств, в частности звуко- и видеозаписей, выводов эксперта. При повторной экспертизе все эти материалы представляются эксперту, которого закон не наделяет правом отбирать объекты экспертизы, исследуя одни и оставляя без внимания другие.

В силу существовавшей практики предпринимавшиеся попытки исследования ошибок и расхождений судебно-психиатрических заключений успеха не имели. Они либо представляли свою (не экспертную, а чисто клиническую) трактовку судебно-психиатрических экспертиз [9], либо констатировали формальные признаки расхождений [1]. В первом случае проводился анализ судебно-психиатрической практики без рассмотрения собственно экспертных вопросов, превратившийся в итоге в непродуктивное, бездоказательное противопоставление одного диагностического подхода другому, с убеждённостью автора априори в собственной правоте.

Во втором — доминировал аспект инстанционности, который формально, с точки зрения закона, в судебной экспертизе должен отсутствовать. На практике же он мимикрировал. При отсутствии реальных критериев оценки качества заключения эксперта по содержанию на первый план выступают формальные критерии. Они просты для восприятия и понимания обыденным сознанием на что, по сути, на сегодняшний день опирается правосудие [7]. Это количество экспертов, длительность экспертизы, комплексность и повторность. Ни одного содержательного критерия среди них нет.

Такое положение обусловлено двумя взаимосвязанными обстоятельствами: объективного и субъективного характера. Первое до недавнего времени состояло в том, что отсутствовали научные критерии оценки обоснованности выводов. Второе — в значительной степени имеет морально-этический характер, поскольку при отсутствии упомянутых критериев расхождения экспертов в заключениях персонифицируются. Расхождение между заключениями подменяется расхождением между экспертами. Такое «противостояние» зачастую приобретает эмоциональную окраску, закрывая путь к поиску истины. При отсутствии доказательных аргументов стороны интуитивно либо умышленно применяют логическую уловку, именуемую «аргумент к авторитету» («ipse dixit»), т. е. ссылка на авторитетную личность или коллективный авторитет вместо обоснования конкретного тезиса [3]. Отличие от истинной уловки состоит лишь в том, что в данном случае такой аргумент приобретает авторизированный характер. Каждая сторона считает именно себя «авторитетом». Стремясь искусственно его повысить, такой эксперт указывает в акте экспертизы свои дополнительные квалификационные характеристики по другим специальностям, которые могут и не иметь прямого отношения к данной экспертизе. Или, имея по специальности «судебно-психиатрическая экспертиза» врачебную категорию более высокую, чем квалификационный класс, указывает только её, скромно умалчивая о более низкой экспертной квалификации. Или вместо стажа работы экспертом указывает общий трудовой стаж. Чаще всего все эти приёмы сочетаются.

Стремление повысить «авторитет» экспертной комиссии достигается путём включения в неё специалистов с научными степенями и учёными званиями, но не сведущих в судебной психиатрии, не имеющих квалификации судебного эксперта, либо безосновательного расширения комиссии свыше трёх экспертов. Во всех этих случаях «аргумент к авторитету» сочетается ещё с одной уловкой — «аргумент к невежеству» («ad ignoratiam»). Под ним понимается использование неосведомлённости оппонента с навязыванием мнения, которое не подтверждается объективными фактическими данными либо противоречит науке [3].

Предпринятое нами исследование взаимосвязи субъекта судебно-психиатрической экспертизы и расхождения экспертных выводов обнаружило, пожалуй, наиболее существенную и наиболее субъективно болезненно воспринимаемую детерминанту: недостаточный уровень квалификации эксперта либо заведомый умысел [6]. Причём корни экспертных ошибок могут присутствовать на каждом из этапов производства экспертизы: от приёма материалов для исследования до формулирования выводов.

В качестве иллюстрации сошлюсь на одно весьма актуальное на сегодня обстоятельство, имеющее существенное практическое значение. Введение в практику фиксации судебного заседания техническими средствами привело к тому, что эксперту на исследование предоставляется диск с аудиозаписью судебного заседания без её распечатки. Тем самым эксперту как бы предлагается самостоятельно прослушать запись и исследовать её содержание с точки зрения поставленных перед ним вопросов. Однако никаких решений по этому поводу суд не принимает. Что же следует из этого?

Часть 5 ст. 197 ГПК («Фиксация судебного заседания техническими средствами») предусматривает, что по ходатайству лица, которое участвует в деле, может быть за плату осуществлена полная или частичная распечатка технической записи судебного заседания по распоряжению председательствующего. Лицо, принимающее участие в деле, имеет право получить копию информации с носителя, на который осуществлялась техническая запись гражданского процесса. Законодатель относит эксперта к «иным участникам гражданского процесса» (глава 4, § 2 ГПК). Следовательно, ст. 197 ГПК распространяется и на эксперта.

В юридическом смысле копия — это документ, идентичный оригиналу. Более того, эта идентичность должна быть подтверждена в установленном законом порядке. Поэтому, когда речь идёт о копии информации с носителя, то должен быть оригинал информации, то есть распечатка записи. Причём такая распечатка также должна быть идентифицирована с электронным оригиналом записи вследствие возможных технических и содержательных искажений. Только в этом случае объект экспертизы, каким является информация с носителя (а не сам диск), может сохранить свою аутентичность как необходимое условие при проведении повторной экспертизы.

Закон не предусматривает исследование психиатром-экспертом информации, представленной в зашифрованном, т. е. электронном виде, как не предусматривает самостоятельную распечатку информации с носителя. Поэтому такие действия эксперта могут быть расценены как незаконные. В соответствии с ч. 1 ст. 59 ГПК («Допустимость доказательств»), суд не принимает доказательства, полученные с нарушением порядка, установленного законом. Таким образом, неправильное понимание и судом, и экспертом объёма и содержания понятия «объект судебно-психиатрической экспертизы» превращает носитель информации в источник экспертных ошибок, и предпосылку назначения повторной экспертизы.

На сегодня следует принять в качестве аксиомы тот факт, что наиболее сложной и ответственной частью акта судебно-психиатрической экспертизы является мотивировочная часть. Её содержание отражает не только уровень квалификации эксперта, степень понимания им своей роли в процессе, но зачастую и субъективное отношение к сторонам. Патерналистский подход, сформировавшийся в судебно-психиатрической экспертизе в недавнем прошлом, продолжает сохранять свою актуальность. Эксперт, зачастую сам того не понимая, примеряет на себя мантию судьи или принимает роль адвоката. Понятно, что это идёт от переоценки экспертом своей роли в процессе. Задача эксперта — довести до ведома суда научно обоснованные данные по поводу интересующих его обстоятельств, на основании предоставленных материалов. Обратимся к наблюдениям.

Наблюдение 1. Повторная посмертная экспертиза в деле Р., 1928 года рождения, перенёсшей инсульт, которая в 2001 г. выдала доверенность на ведение дела в суде некой П., через 7 месяцев подписала договор пожизненного содержания с этой же особой. Наконец в 2002 г., через 3 месяца, она подписывает договор дарения дома в пользу всё той же П.

Типичная многократно повторяющаяся ситуация. Престарелый владелец дома, нуждающийся в уходе, обойдённый вниманием родственников, как правило, попадает в поле зрения иных лиц, предлагающих свою помощь в обмен на собственность. Какое предложение наиболее естественно в этой ситуации? Конечно, договор пожизненного содержания. В этом случае владелец собственности является хозяином положения и его легче склонить к подписанию такого документа. Согласно закону, при невыполнении его условий договор может быть расторгнут. Лицо, взявшееся содержать собственника недвижимости, в таком случае теряет то, что было его целью. Чтобы упредить такой ход событий, через непродолжительное время оформляется договор дарения. Понятно, что в этом случае хозяином положения становится одаряемый, который, в принципе, может прекратить всякий уход за дарителем, что нередко и происходит. Таким образом, даритель действует в ущерб себе. Заменяя договор пожизненного содержания на договор дарения, он лишает себя гарантий этого самого содержания. Понятно, что для осознанного принятия такого решения должны быть веские мотивы.

Естественно, что эксперта, отвечающего на вопрос, осознавал ли даритель и мог ли руководить своими действиями, подписывая документ, объективно ухудшающий его положение, не может не интересовать вопрос о мотивах такого решения дарителя. Поскольку даритель к моменту экспертизы ушёл из жизни, источником такой информации мог бы быть нотариус. Но только в том случае, если он честно исполнял свои обязанности и если бы его об этом спросили. В данном акте экспертизы мотив действия дарителя вообще не рассматривается. Уже по этому одному факту можно считать, что эксперт сделал выводы на неполном материале и тем самым поставить заключение под сомнение. Интерес представляют ответы на вопросы 5 и 6. Приведу их в оригинальном изложении.

«5. Лікар-психіатр може встановити діагноз «Недоумство» в умовах як стаціонарного, так і амбулаторного обстеження хворого. Однак, згідно з існуючими на сьогодні клініко-діагностичними критеріями та у відповідності до затвердженої Міністерством охорони здоров’я України для використання на території нашої держави Міжнародної класифікації хвороб 10-го перегляду (рубрика: «Психічні та поведінкові розлади»), для достовірної діагностики в особи недоумства необхідно, щоб характерна для цього захворювання симптоматика зберігалась в неї упродовж не менше як шести місяців.

6. Діагноз «Недоумство» не може бути доказово встановлений особі безпосередньо після її першого звернення до лікаря психіатра».

Читаем МКБ-10, «Исследовательские диагностические критерии», раздел «Деменция». Критерий G4 — для достоверного клинического диагноза G1 должно наблюдаться отчётливо на протяжении не менее 6 месяцев; если период с начала манифестации короче, то диагноз может быть лишь предположительным [5]. Критерий G1 — это сочетание двух признаков: ухудшение памяти и снижение когнитивных способностей. МКБ-10 даёт соответствующее описание различных степеней указанных расстройств. Любому непредвзято мыслящему специалисту понятно, что 6 месяцев авторы МКБ-10 отсчитывают от манифестации, то есть от появления первых признаков деменции, а никак не от первого обращения больного к психиатру.

Таким образом, очевидно, что эксперт вырывает из контекста критический срок 6 месяцев и на этом строит свой вывод, вводя суд в заблуждение. Либо эксперт считает, что манифестация деменции всегда совпадает с первым обращением больного к психиатру. Такое предположение подтверждается ответом на 6-й вопрос, ответом, который бездоказательно отрицает и теорию, и практику диагностики деменции. Так, например, М. Гельдер и соавторы указывают, что «хотя деменция развивается, как правило, постепенно, в большинстве случаев окружающие начинают замечать её после обострения, вызванного либо изменениями в социальных условиях, либо интеркуррентными заболеваниями…» [2, с. 256]. Отсюда ясно, что деменция манифестирует ранее, чем её начинают замечать окружающие. Это хорошо известно любому психиатру, имеющему опыт практической работы.

Поскольку диагноз деменции зафиксирован в амбулаторной карте подэкспертной, усилия эксперта направлены на его опровержение. Как это сделано?

В мотивировочной части перечисляются 10 свидетелей, которые характеризуют подэкспертную как психически здорового, нормального человека и не описывают каких-либо расстройств поведения. Эти показания экспертом никак не обсуждаются и в мотивировке выводов не используются.

Затем приводятся фамилии трёх свидетелей, которые указывают на имевшие место у подэкспертной странности поведения. Далее эксперт указывает: «однак, всі вони в останній раз спілкувалися чи бачили підекспертну до 1998–1999 років і нічого не можуть сказати про наявність чи відсутність в неї психічних розладів на період 2001 року». При этом эксперт не учитывает, что если странности, на которые указывают три свидетеля, укладываются в критерии диагностики деменции, то она должна была быть и на 2001 год, поскольку деменция — состояние необратимое. Если это не так, то такие показания должны быть каким-либо образом объяснены с экспертной точки зрения либо опровергнуты в соответствии с существующими в науке правилами.

Особое внимание уделяется показаниям свидетеля Ф.: «У своєму свідченні Ф. ретельно та грамотно вказує на наявні в Р. розлади поведінки. Не зрозумілим є те, чому Ф. розповіла про розлади в поведінці підекспертної у 2004 році (після смерті останньої) і не вказала на них в судовому засіданні у червні 2001 року, коли дана цивільна справа розглядалася вперше».

Любопытный способ опровержения показаний свидетеля. Если эксперту что-либо не понятно, закон предоставляет ему право запрашивать дополнительные материалы. Если это не сделано, показания Ф. для эксперта сохраняют свою силу, и игнорировать их нельзя, а использовать их эксперт по какой-то причине не может. Тогда опровержение аргументов подменяется дискредитацией свидетеля.

Наконец, последний «экспертный» аргумент: «Необхідно також вказати на те, що при огляді підекспертної 01.06.2001 р. лікар психіатр ПНД не знайшов у неї психопатологічної симптоматики у вигляді галюцинацій чи марення. Також він не вказує на наявність в Р. у той час будь-яких параноїдних включень». Насколько понятно из предыдущего изложения, эксперт пытается опровергнуть диагноз «слабоумие». Но в таком случае, причём здесь галлюцинации и бред? С таким же успехом можно было поставить в укор психиатру ПНД то, что он не указал на наличие у Р. признаков непсихотического расстройства при церебральном атеросклерозе с астено-агрипническим синдромом, которое в приведённом ниже наблюдении 3 отнесено экспертом к начальным признакам слабоумия.

По данному наблюдению эксперты приходят к выводу, что у Р. на период времени, интересующий суд, имели место признаки органического поражения головного мозга с интеллектуально-мнестическим снижением, которое не достигало уровня слабоумия. Возникает вопрос: если считать диагноз «слабоумие» опровергнутым, то почему бы не остановиться на показаниях 10 свидетелей и не признать испытуемую психически здоровой?

Создаётся впечатление, что эксперт произвольно выбрал нечто среднее между показаниями указанных свидетелей, которые характеризуют дарителя как полностью психически здоровое лицо, и медицинской документацией, содержащей диагноз «слабоумие», подтверждаемый прямо или косвенно иными свидетелями. Но даже такой вывод эксперта должен быть однозначно аргументирован, иначе непонятно, на каких фактических данных построено заключение об интеллектуально-мнестическом снижении и как это можно определить без установления степени.

Наблюдение 2. Посмертная судебно-психиатрическая экспертиза К. В мотивировочной части акта указано: «К. протягом досить тривалого часу страждав на гіпертонічну хворобу та церебральний атеросклероз. З приводу цих захворювань він систематично не лікувався. Ці захворювання у нього ускладнилися повторними інсультами… лікування, що призначалося хворому, було неадекватним ні стану, ні періоду хвороби, воно не було патогенетичним (жодного разу йому не були призначені препарати, що знижують внутрішньочерепний тиск, сечогінні препарати призначалися тільки у критичних моментах, що при наявності судомного синдрому було вкрай необхідним... Описання «мнестичних розладів» в амбулаторній картці та взагалі, описання психічного стану протягом усього часу, коли погіршився стан хворого, та й раніше, відсутні. Також у щоденниках відсутні записи щодо контролю функції тазових органів… Тобто, медичні дані про психічний стан підекспертного є дефектними, неінформативними, тому з медичної документації до уваги слід брати тільки факт наявності у підекспертного «інтелектуально-мнестичних розладів» після перенесених ним неодноразово ГПМК.

Покази свідка Т., яка лікувала К., щодо його психічного стану, приймати до уваги неможливо через те, що вони є неправдивими (вона двічі протягом судового засідання стверджувала, що порушення контролю над сечовиділенням та дефекацією є проявами бульварного синдрому, в той час, як навіть зі студентських підручників відомо, що це не так, що такі прояви могли виникнути або у випадку суттєвих порушень психічної діяльності, або у випадку ушкодження спинного мозку (аналогічно — і її пояснення щодо прогнозу гіпертонії 3-ї стадії, наслідків бульбарного синдрому). Ці твердження свідка неможливо розцінювати як випадкову обмовку (бо повторено двічі) чи невігластво, бо вона є «лікарем невропатологом вищої категорії».

Эксперты пришли к выводу, что «під час підписання заповіту К. страждав на органічне ураження головного мозку (внаслідок численних гострих порушень кровообігу головного мозку, гіпертонічної хвороби та атеросклерозу судин головного мозку) із вираженими інтелектуально-мнестичними розладами та емоційно-вольовими порушеннями, внаслідок яких він не міг повною мірою усвідомлювати значення своїх дій та не міг керувати ними».

Это удивительное по своей эмоциональной насыщенности, гневное обличение лечащего врача подэкспертного наглядно демонстрирует целый ряд нарушений, допущенных экспертом. Наиболее яркое из них — выход за пределы своей компетенции. Эксперт одновременно принимает на себя функции и судьи, и адвоката. Он, не будучи специалистом, и тем более экспертом в области неврологии, пытается убедить суд в неграмотности невропатолога, чему как бы нет оснований в силу его официально высокой квалификации. Тем самым суд подводится к мысли о лжесвидетельстве. Здесь, как и в первом наблюдении, опровержение тезиса подменяется дискредитацией свидетеля.

Вместе с тем эксперт демонстрирует свою недостаточную компетентность. По его заключению, подэкспертный «не мог полной мерой осознавать значение своих действий и не мог руководить ими». В законе такая формулировка отсутствует. Норма ст. 225 ГК говорит о тех случаях, когда лицо «не осознаёт значения своих действий и (или) не может руководить ими». Если же речь идёт об ограниченной дееспособности (ст. 36 ГК), законодатель применяет формулу «психическое расстройство, которое существенно влияет на способность осознавать значение своих действий и (или) руководить ими».

Наблюдение 3. Повторная посмертная судебно-психиатрическая экспертиза Б. Медицинский критерий обосновывается в ответе № 3 следующим образом: «Атеросклеротическое слабоумие активно начало формироваться с марта 1993 г., когда на фоне заострения характерологических черт личности специалистом был установлен диагноз: «Непсихотическое расстройство при церебральном атеросклерозе. Астено-агрипнический синдром». В дальнейшем, после перенесённых с июня по август 1993 г. аментивно-делириозных психотических приступов, атеросклеротическое слабоумие углубляется, приобретая выраженный, злокачественный характер, и в ноябре 1993 г., вызвав хроническую недостаточность мозгового кровообращения (ХНМК), становится причиной смерти».

«Б. при составлении завещания 02.09.93 г. обнаруживала признаки атеросклеротического слабоумия и по своему психическому состоянию не могла понимать значение своих действий и руководить ими».

Вывод эксперта чётко разделяется на три части: март–май, июнь–август, сентябрь–ноябрь. Вместо беспристрастного анализа фактических данных эксперт задаётся целью убедить читателя в наличии у подэкспертной атекросклеротического слабоумия. Посмотрим, насколько ему это удалось. В первом временном промежутке не указывается ни одного симптома слабоумия. Вместо этого безосновательно утверждается, что «Непсихотическое расстройство при церебральном атеросклерозе. Астено-агрипнический синдром» есть признак активного формирования атеросклеротического слабоумия. Между тем диагностические стандарты, используемые в судебно-психиатрической экспертизе, таких данных не содержат.

Второй временной промежуток также не содержит признаков слабоумия. Больная переносит несколько приступов с нарушением сознания инфекционно-интоксикационного характера, которые, по данным психиатрии, не свидетельствуют о слабоумии и не приводят к нему.

Наконец, и в третьем временном промежутке также отсутствуют данные о каких-либо признаках слабоумия, хотя утверждается, что оно углубилось и приобрело выраженный, злокачественный характер. Здесь бы эксперту и следовало подтвердить такой вывод фактическими данными. Вместо этого приводится утверждение, которое нельзя квалифицировать иначе как «революционное» в науке. Оказывается, что хроническая недостаточность мозгового кровообращения возникает не вследствие изменения структуры и функции сосудистой системы мозга, а вследствие слабоумия. Иными словами, обращённое вовне нарушение мозговых функций, воспринимаемое внешним наблюдателем как слабоумие, существует как первичное начало вне связи с материальным субстратом. И далее, утвердившись как таковое, начинает влиять на структуру и функцию этого субстрата. Не говоря уже о том, что в науке слабоумие не фигурирует в качестве причины смерти. Абсурдность такого экспертного утверждения очевидна.

Обратимся к МКБ-10, «Исследовательские диагностические критерии». В этой классификации психических и поведенческих расстройств в рубрике «деменция» содержатся, среди прочих, такие критерии, обязательные для её диагностики, как отсутствие помрачения сознания на протяжении периода времени, достаточного для отчётливого выявления, и далее следует прямое указание, что если на фоне деменции имеют место эпизоды делирия, то диагноз деменции следует отвергнуть. Наконец, для диагностики деменции необходим уже упоминавшийся выше шестимесячный период с момента манифестации. Авторы классификации указывают, что если период с начала манифестации короче, то диагноз может быть лишь предположительным [5].

Зачем эксперту понадобилось, выходя за пределы своей компетенции, выстраивать тенденциозную, не подкреплённую фактическими данными версию?

Приведённые примеры объединяет логическая уловка «аргумент к невежеству». Столь же очевидно, что она была бы невозможной, если бы не опиралась на две логические ошибки [4]. Первая именуется «ложное основание» или «основное заблуждение», когда в качестве аргументов предлагаются ложные суждения, выдаваемые за истинные. Вторая — «предвосхищение основания», когда вывод опирается на недоказанные аргументы. Поэтому и использованные аргументы не доказывают тезис, а только предвосхищают его. Такие ошибки могут быть непреднамеренными от недостатка знаний или преднамеренными с целью ввести в заблуждение иных лиц. Приведённые выше и подобные им экспертные заключения весьма уязвимы с точки зрения доказательности и представляют собой реальное основание для назначения повторной экспертизы.

В заключение обратимся к известному российскому философу и логику С. И. Поварнину. Он справедливо полагал, что логические уловки «должны быть везде разоблачаемы, где только можно их доказать, … по большей части человек, сознательно прибегающий к ним, обладает довольно толстой кожей, и его «разоблачениями» не проймёшь. Он будет продолжать своё дело. Но есть люди, которые пускают в ход такие уловки по недостаточной сознательности, «не ведают, что творят». Такие люди могут и «устыдиться», увидев воочию яркое изображение сущности своей уловки. Наконец, вообще говоря, молчать и без протеста переносить подобные приёмы там, где можно доказать их наличность, — поступок даже противообщественный. Это значит — поощрять на них в дальнейшем. Протест в этих случаях — наш долг, хотя бы и нельзя было ожидать от него осязательного результата» [8, с. 132].

Применительно к судебно-психиатрической экспертизе можно лишь добавить, что подобные явления дискредитируют эксперта и экспертное учреждение, в котором он работает.

Литература

  1. Белов В. П., Чигирик А. В. Анализ диагностических и экспертных расхождений при повторных экспертизах // Вопросы диагностики в судебно-психиатрической практике: Сборник научных трудов. — М., 1987. — С. 33–40.
  2. Гельдер М., Гэт Д., Мейо Р. Оксфордское руководство по психиатрии. — Киев: Сфера, 1997. — Т. 1. — 300 с.
  3. Кириллов В. И., Старченко А. А. Логика: Учебник. — М.: Высшая школа, 1982. — 262 с.
  4. Кондаков Н. И. Логический словарь. — М.: Наука, 1971. — 638 с.
  5. МКБ-10. Классификация психических и поведенческих расстройств: Исследовательские диагностические критерии. — СПб, 1998. — 208 с.
  6. Первомайский В. Б. Субъект судебно-психиатрической экспертизы и проблема расхождения экспертных выводов // Журнал психиатрии и медицинской психологии. — 2004. — № 4. — С. 35–42.
  7. Первомайский В. Б., Канищев А. В. Комплексная судебная психолого-психиатрическая экспертиза: заблуждения и реальность // Архів психіатрії. — 2006. — Т. 12, № 1–4. — С. 175–179.
  8. Поварнин С. И. Спор. О теории и практике спора // Вопросы философии. — 1990. — № 3. — С. 60–133.
  9. Шумский Н. Г. Диагностические ошибки в судебно-психиатрической практике. — СПб: Академический проект, 1997. — 392 с.

Консультации по вопросам судебно-психиатрической экспертизы
Заключение специалиста в области судебной психиатрии по уголовным и гражданским делам


© «Новости украинской психиатрии», 2008
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211