НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

ПСИХИАТРИЯ ПРИ НАЦИЗМЕ: ПОСЛЕДСТВИЯ ДЕГУМАНИЗАЦИИ ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ ПРАКТИКИ НА ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННЫХ ТЕРРИТОРИЯХ СССР. Сообщение 7

П. Т. Петрюк, А. П. Петрюк

* Публикуется по изданию:
Петрюк П. Т., Петрюк А. П. Психиатрия при нацизме: последствия дегуманизации психиатрической практики на временно оккупированных территориях СССР. Сообщение 7 // Психічне здоров’я. — 2012. — № 2. — С. 77–89.

Призываемый или нет, Бог присутствует всегда.

Эразм Роттердамский

Ограничение жизненных прав физических инвалидов и психически больных широко практиковалось в фашистской Германии. Медицину того времени в значительной мере превратили в средство реализации не поддающейся научному обоснованию расовой биологической идеологии. Подобные представления, например, в форме социал-дарвинизма, приобрели влияние в официальной идеологии многих капиталистических стран ещё на рубеже XIX и ХХ веков. Тесное отношение к характерной для немецкого фашизма политике уничтожения психически больных имели такие предпосылки, как «евгеника» — учение о биологическом управлении развитием населения, требование о допуске активной эвтаназии и одностороннее представление о наследственной обусловленности, неизлечимости и социальной опасности психических заболеваний.

Идеи «евгеники», развивавшиеся в Англии во второй половине XIX столетия Фрэнсисом Гальтоном, заключались в попытке обоснования путей, якобы улучшавших так называемые естественные свойства расы. В Германии к началу XX века изучавшие «расовую биологию и биологию общества» занимались модернизацией евгеники с позиции превосходства определённых рас. Следует подчеркнуть, что распространению этого движения способствовали основанный в 1904 году профильный журнал, образованное вскоре специальное общество и проведённая в 1911 году в Дрездене конференция, посвящённая расовой гигиене. В 1921 году появилось «Международное объединение по расовой гигиене», в 1928 году была основана в Мюнхене кафедра этого профиля, а в 1927 году в Берлине — Институт антропологии, наследственности человека и евгеники [1, 2].

Необходимо отметить, что не все учёные, близкие евгеническим идеям, являлись расистами, однако их позиции о естественном социальном неравенстве соответствовали политическим интересам империалистических сил и использовались для обоснования фашистской концепции о предназначении «арийцев» для мирового господства. Непосредственное значение для психиатрии такие идеи имели потому, что многие психические заболевания и все формы психической неполноценности считались наследственно обусловленными. Психические больные и инвалиды назывались «неполноценными». Ещё в 1932 году Прусский санитарный совет и комиссия «Немецкого союза врачей» требовали закона о стерилизации по причинам расовой гигиены. Этим создавалась определённая база для изданного нацистами в 1938 году «Закона о предохранении от появления потомства с наследственными болезнями», предусматривавшего принудительную стерилизацию.

В 1929 году в Нюрнберге был основан «Национал-социалистический союз немецких врачей», выступавший за политический план А. Гитлера и защищавший расово-биологические идеи. Его представители после захвата власти нацистами в 1933 году стали осуществлять руководящие функции в государственном здравоохранении, социальных и научных организациях медицинского профиля. Все врачи, выступавшие за прогрессивные идеи, и особенно врачи-коммунисты, были брошены в тюрьмы, а многие известные специалисты эмигрировали. Существовали различия в позициях психиатров того времени, часть из которых, отвергая принудительную стерилизацию, пытались, изменяя диагноз, спасти от неё больных. Занявшие после 1933 года ответственные посты официально обесценивали страдающих психическими заболеваниями, что позволило осуществить требования «эвтаназии».

В итоге за период 1939–1945 годов фашистские заправилы и их приспешники из числа врачей с поразительной жестокостью умертвили в Германии, Польше и на обширной оккупированной территории СССР более 100 тысяч душевнобольных и умственно отсталых, а большое количество больных и инвалидов подвергли принудительной стерилизации [1, 3].

Война и оккупация фашистскими захватчиками территории Украины нанесли огромный ущерб всему народному хозяйству республики. Известно также, что фашистские захватчики в Украине, Белоруссии, Латвии и ряде областей РСФСР, находившихся во временной немецкой оккупации, уничтожили душевнобольных, разрушили стройную систему советского здравоохранения, в том числе и психиатрические больницы. Здесь уместно вспомнить о тысячах душевнобольных, которые немецкие варвары расстреливали, отравляли в душегубках, уничтожали химическими веществами, применяя новые методы на ни в чём не повинных людях. Всего немецко-фашистскими захватчиками на оккупированных территориях СССР уничтожено около 20 000 душевнобольных. При этом полностью были уничтожены такие психиатрические больницы, как Игренская, Полтавская, Ставропольская, Ростовская. Разрушено значительное количество корпусов в больницах Харькова, Киева, Симферополя, Смоленска, Могилёва, Минска, Елгавы, Даугавпилса и других городов. Больные, содержавшиеся в психиатрических больницах, были уничтожены, имущество и оборудование разграблено [4–6].

Небезынтересно, что Украина до Второй мировой войны имела 14 301 психоневрологическую койку, а к 1949 году — 8353 койки, т. е. только 58,4% коечного фонда от довоенного уровня. Общая стоимость ущерба, нанесённого психоневрологическим учреждениям Украины в годы войны и оккупации, исчислялись в сумме около 117 млн. рублей [4, 5].

Перелистывая уже пожелтевшие от времени страницы архивных дел, статей, научных работ, книг, нам приходилось с огромным волнением вчитываться в страшные обличительные документы и цифры, которые в них содержались. Временами в сознании не умещалось то чудовищное в своей мерзости и изощрённости изобретательство в средствах вызывания мучительной смерти у душевнобольных. С целью их уничтожения применялись самые бесчеловечные приёмы умерщвления: и голодом, и холодом, и удушением, и отравлением, и расстрелом, и повешением. Представляет глубокий интерес, что у ряда тяжёлых и длительно болеющих душевнобольных, казалось бы, потерявших свой человеческий облик, в страшные, роковые минуты надвигающейся на них мучительной смерти внезапно прояснялось сознание, и тогда они встречали смерть бесстрашно, с полным чувством человеческого достоинства.

Также нельзя не указать здесь на мужественную борьбу за сохранение жизни больных в ряде случаев врачей-психиатров и медицинского персонала, борьбу, закончившуюся для многих из них трагической гибелью. Например, в числе таких героически ведших себя врачей следует упомянуть профессора Н. С. Балабана, главного врача психиатрической больницы им. П. П. Кащенко в Ленинграде М. И. Дуброву, её заместителя С. С. Волочковича, врача Е. А. Орлову и многих других [7].

Нацистская доктрина не оставляла места в общине не только евреям и цыганам, но и душевнобольным. С первых дней вторжения в Латвию немецкими захватчиками проводилось массовое уничтожение душевнобольных. Так, 22 августа 1941 года фашистами было расстреляно около 700 взрослых и 60 детей из Даугавпилсской психиатрической больницы. Среди расстрелянных детей было 20 психически здоровых, размещённых временно в помещениях больницы из детского дома [8].

По показаниям врачей-психиатров l-й Рижской психиатрической больницы В. Дрикитис и Елгавской психиатрической больницы Х. Салтупса, данных в ходе следствия к Нюрнбергскому процессу, более 300 пациентов этой больницы (ныне Рижская республиканская психоневрологическая больница) и более 350 психически больных из 2-й Рижской психиатрической больницы (бывшая психиатрическая больница «Сарканкална», с 1942 года занятая под военный госпиталь) в 1942 году были расстреляны гитлеровцами.

По материалам личного архива врача-психиатра А. Лаксберга, 8 января 1942 года были расстреляны 425 душевнобольных из Елгавской психиатрической больницы («Гинтермуйжа»).

В Центральном государственном архиве Октябрьской революции России (ЦГАОР) имеются документальные указания о том, что 29 января 1942 года были расстреляны 368 душевнобольных из 2-й Рижской психиатрической больницы, а 14 апреля и 22 октября 1942 года — из 1-й Рижской психиатрической больницы, соответственно по 243 и 98 больных. Расстрел проводился силами полиции и солдат войск «СС» на окраине города Риги в Бикерниекском лесу. Установление личности уничтожаемых перед расстрелом не проводилось [6, 7, 9].

Таким образом, всего было умерщвлено около 2000 душевнобольных из психиатрических стационаров Латвийской ССР [6].

Исследователь А. Г. Ройтельман сообщает, что 9 июля 1941 года г. Житомир был захвачен врагом. В условиях оккупации психиатрическая больница продолжала действовать. Как явствует из алфавитных книг, туда поступали больные. Из этих же документов следует, что более интенсивно шла выписка их. Так, в июле этого года было выписано 114 человек, в августе удалось выписать лишь 18 больных. Из воспоминаний сотрудников больницы известно, что в больнице к этому времени кончились запасы продовольствия и наступил голод. Поэтому тех больных, которые могли удержаться во внебольничных условиях, отправляли по домам или брали в свои семьи сотрудники. Часть из них удалось разместить среди окружающего населения. К августу 1941 года в больнице оставались лишь агрессивные и ослабленные душевнобольные. Сопоставление числа поступивших с числом выписанных позволяет утверждать, что в это время там находилось немногим более 90 человек. Пациентов обслуживали только три сотрудника, содержавшие их на собственные средства.

В сентябре 1941 года оставшиеся психически больные Житомирской областной психиатрической больницы были расстреляны фашистами. Существует версия о том, что накануне отправки на расстрел персонал открыл двери отделения и предложил душевнобольным уходить. Документально подтверждается только часть таких фактов, о чем имеется запись в алфавитных книгах больницы [10].

При отступлении немецких войск 30 декабря 1943 года здание больницы было ими сожжено. В период оккупации области прекратил свою деятельность и невропсихиатрический диспансер, который был открыт в 1926 году [11] и входил в число первых психоневрологических диспансеров Украины.

Во время немецкой оккупации г. Киева Киевской психиатрической больнице пришлось пережить трагические дни, закончившиеся полным разгромом и уничтожением больницы. Произошло небывалое в истории насилие над несчастными душевнобольными, перед которыми бледнеет весь ужас средневековья. В течение 1941–1942 годов в этой больнице было уничтожено 800 больных.

Явившись в Киевскую психиатрическую больницу, оккупанты были поражены её благоустроенностью и начали открытый беззастенчивый грабёж. Взяв значительное количество продуктов, они обрекли больных на голодную смерть. Но и это им показалось недостаточным, 14 октября 1941 года они произвели первое массовое убийство больных. В больницу прибыл гарнизонный врач Риновский и дал приказание администрации выделить 300 больных для эвакуации в Винницу в трудовую колонию. Затем приехало гестапо и несчастных полураздетых больных под проливным дождём угнали в отдалённое здание, где продержали без пищи и питья несколько дней, а затем расстреляли в овраге Кирилловской рощи. Врачи больницы по собственной инициативе с риском для себя начали поспешно выписывать больных. Тогда из больницы выписали около 400 больных. В дальнейшем последовало распоряжение гестапо прекратить выписку. Душевнобольные, лишённые питания, умирали массами.

То, что произошло зимой 1942 года, совершенно не поддаётся описанию. 7 января 1942 года в больницу прибыло гестапо. Везде на территории больницы были расставлены часовые, вход и выход из больницы был запрещён. Представитель гестапо потребовал отобрать хронических больных для отправки в Житомир. Произвели точный учёт больных, заявив администрации, что всякое исчезновение больных будет строго наказано, а количество недостающих больных будет пополнено персоналом. Что ожидало больных? Это тщательно скрывалось от персонала. Затем в больницу пришли особые автомашины. В эти машины начали вталкивать больных приблизительно по 60–70 человек в каждую. Неописуемое зверство происходило на глазах под окнами отделений.

Больных погружали в машины, умерщвляли, трупы выбрасывали здесь же. Это зверство продолжалось двое суток, в течение которых было уничтожено 365 душевнобольных. Сознательные больные вскоре узнали истину. Наблюдались душераздирающие картины. Весь персонал был предупреждён, что какая-либо критика и выражение неудовольствия совершенно неуместны и будут рассматриваться как саботаж. Характерная подробность — это беспримерное по гнусности убийство происходило в день Рождества, когда немецкими солдатами раздавались ёлки и на пряжках поясов исполнителей красовалась надпись «С нами бог».

В дальнейшем гестапо запретило выписку больных как самостоятельно, так и на попечение родственников. Выписка разрешалась только в исключительных случаях после комиссии. Бывали случаи, когда немцы не верили врачам, утверждавшим выздоровление больных, и требовали приводить больных в здравотдел для личного осмотра.

Позже было произведено ещё два массовых убийства больных: 29 марта 1942 года — 90 человек и 17 октября 1942 года — 30 человек. Проходило это под тем же подлым предлогом эвакуации в Житомир и Полтаву.

Когда же пытались выяснить, что побуждает немцев на подобные злодеяния над беззащитными больными, получался невразумительный ответ об «очистке расы». Фактически же после каждого уничтожения больных производилось очередное изъятие имущества.

Наряду с физическим уничтожением больных, как уже отмечалось, немцы производили полный разгром и грабёж больницы. Забрали всё имущество, весь инвентарь, уничтожили аптеку, лаборатории, физиотерапевтический и рентгеновский кабинеты, мастерские для трудотерапии. Сожгли ценнейший в научном отношении архив больницы, уничтожили прекрасную больничную библиотеку в 20 000 томов, ограбили культурный заповедник, ценнейший памятник XI столетия — знаменитый Ниримальский собор, расположенный на территории больницы [7, 12].

В период немецкой оккупации в посёлке Игрень Днепропетровского пригородного района, немецкими властями произведено массовое истребление больных в количестве 1300 человек, находившихся на излечении в Игренской психиатрической больнице.

В начале октября 1941 года в Игренскую психиатрическую больницу прибыли 4 офицера гестапо, которые дали указание умертвить всех находящихся на излечении больных. В середине октября 1941 года фашисты приступили к методическому уничтожению больных путём ввода в кожу смертельных доз наркотических средств. В связи с недостатком морфия для умерщвления больных применялось также вливание под кожу в смертельных дозах нашатырного спирта, стрихнина, инсулина и других ядов, которые вызывали мучительную смерть. Трупы отравленных душевнобольных закапывались в заранее приготовленные ямы.

В декабре 1941 года гестапо предложило собрать оставшихся больных для расстрела, 200 больных мужчин и женщин были собраны в одном из неотапливаемых помещений больницы. Раздетые донага, они замерли в ожидании прибытия команды гестаповцев. Больные пробыли в помещении ночь и к утру из этой группы замёрзло 40 человек. Так как команда гестаповцев, назначенная для расстрела этих больных, не явилась, то по указанию того же гестапо г. Днепропетровска оставшихся больных держали взаперти до тех пор, пока все они не погибли от холода.

Летом 1943 года на территории больницы гестаповцами были расстреляны последние 80 больных.

Таким образом, за период оккупации все 1300 больных были преднамеренно уничтожены физически. Кроме этого, на территории этой больницы было расстреляно много советских граждан [7, 13].

Через несколько дней после оккупации, в октябре 1941 года, приехали два немецких офицера в Преславскую психиатрическую колонию Приморского района Запорожской области для осмотра хозяйства этого учреждения. По их указанию были составлены списки на всех детей с указанием возраста и национальности.

30 октября 1941 года в колонию на автомашинах приехали вновь два немецких офицера с группой солдат. Последовал приказ: собрать всех детей в столовую. Когда привели ребят, по списку начали называть детей еврейской национальности. Немецкие солдаты выводили их группами по 10 человек за столовую колонии и там же, возле ям для закладки овощей на зиму, расстреливали их. Всего было уничтожено 47 детей. После этого один офицер через переводчика потребовал от фельдшера указать больных и нетрудоспособных детей. Фельдшер указала на изолятор, в котором находилось 25 детей с признаками явного идиотизма, которых немцы также расстреляли. В этот день всего было убито 78 детей.

15 марта 1942 года из г. Бердянска приехал гебитс-комиссар Вел вместе с двумя офицерами, осматривавшими ранее колонию. Они распорядились выслать к берегу моря взрослых детей для рытья четырёх ям размером 2 метра глубины и такой же ширины. Вслед за этим последовало распоряжение снять с детей всю хорошую одежду.

16 марта 1942 года в колонию опять приехал Вел и с ним офицер и семь солдат, они погрузили ребят в автомашины и вывезли их в сторону моря, возле выкопанных детьми ям их расстреляли. В тот день было уничтожено 66 человек, в том числе один девятимесячный ребёнок. После этого расстрела в колонии осталось всего 14 детей, которые были увезены немцами 29 апреля 1943 года в неизвестном направлении.

Всего фашисты расстреляли в Преславской психиатрической колонии 158 детей [7].

В момент оккупации г. Винницы в психоневрологической больнице находилось свыше 1800 больных. Они были размещены в прекрасно оборудованных корпусах больницы, которая в своё время была построена как Окружная психиатрическая больница, имевшей большое подсобное хозяйство с пахотной землей, огородами, молочной фермой и свинофермой. При больнице имелись также большие запасы продуктов, которые могли бы обеспечить больных питанием не менее как на 6 месяцев.

В начале августа 1941 года фельд-комендант Мельтинг и заведующий врачебной частью фельд-комендатуры Сепп собрали совещание врачей по поводу содержания больных в психиатрической больнице. После этого совещания в больнице был установлен чрезвычайно жёсткий режим и резко снижены нормы питания; мяса и жиров больные не получали вовсе. Их суточное продовольствие сводилось к выдаче 100 г недоброкачественного хлеба. Все запасы продуктов и подсобное хозяйство немцы отняли.

Врач г. Винницы профессор Ган рассказал, что он обратился к гебитс-комиссару Маргенфельду с просьбой об увеличении норм довольствия больным, так как установленные нормы питания влекли за собой резкое истощение и голодную смерть. На это гебитс-комиссар Маргенфельд ответил: «Психически больным много даже 70 г хлеба». Умерщвление больных голодом показалось немецким палачам чересчур длительной процедурой и осенью 1941 года они расстреляли свыше 800 больных. Кроме того, немцы отравили путём внутреннего вливания ядов 700 человек, остальные умерли от истощения на почве голода.

Здания Винницкой психоневрологической больницы были использованы немецкими оккупантами под санаторий и казино «Вальдгюф» для офицеров ставки А. Гитлера, прибывшей в то время в г. Винницу [5, 14].

К моменту оккупации г. Симферополя в психиатрической больнице было свыше 900 больных. Руководством больницы были приняты меры к выписке и передаче родственникам максимального количества больных. Таким образом было выписано свыше 100 человек, а остальные 800 человек остались в больнице.

С начала оккупации, начавшейся в ноябре 1941 года, все душевнобольные были немцами сняты со снабжения продуктами. В результате этого больные начали погибать от голода и к началу марта 1942 года умерло около 400 человек.

7 марта 1942 года немцы отдали приказ собрать всех больных в отделения. Когда это было выполнено, то всех наличных больных в количестве 425 человек они вывезли и уничтожили в душегубках. Случайно уцелело 12 больных, которые в это время были на работах вне территории больницы. Одновременно с 425 душевнобольными были вывезены и уничтожены профессор Н. С. Балабан, врачи Гусин и Гришина, а также фельдшер Втускович. Помимо этого, в психиатрической колонии «Александровка», близ г. Белогорска, также было уничтожено около 60 имевшихся там душевнобольных. Таким образом, немецкие оккупанты уничтожили в Симферопольской психиатрической больнице 485 душевнобольных и 4 человека медицинского персонала.

После уничтожения больных все помещения больницы были превращены в склады и больница практически перестала существовать. Перед своим уходом немцы уничтожили почти все помещения больницы, твёрдый и мягкий инвентарь, оборудование и библиотеку.

Материальный ущерб, причинённый больнице за период оккупации, составил сумму свыше 6,5 млн. руб. в старых деньгах [7].

Нелёгкой была судьба душевнобольных Одесской областной психиатрической больницы № 1 в период 1941–1945 годов. 16 октября 1941 года советские войска отошли из Одессы. С первых дней оккупации начались зверские издевательства над мирными гражданами. На многих улицах были установлены виселицы. В приказе командующего 6-й немецкой армией Вальтера фон Рейхенау от 13 ноября 1941 года «О поведении немецких войск на востоке» было указано, что «снабжение местных жителей и военнопленных питанием есть никому не нужная гуманность», а в циркулярном письме Кейтеля тогда указывалось, что человеческая жизнь в восточных странах абсолютно ничего не стоит.

25 тысяч одесситов было заживо сожжено в разных районах города. Ужасы войны сказались и на деятельности больницы. Войдя туда, оккупанты везде поставили часовых и стали грабить продовольственные и вещевые склады. Вывезли легковые машины, киноаппаратуру, 2 рентгеновские установки, мягкую мебель, ковры и другие ценные вещи. Как вспоминает врач Л. А. Харчева, «они разрушили отопление и телефонную связь и вскоре вырубили на топливо старинную тополиную аллею. В переходах между павильонами была поставлена вооружённая охрана. Чтобы пройти в павильон, нужно было миновать часового, который мог оскорбить или ударить. Однако идти было нужно, ведь в павильонах находились больные».

Транспорта в городе не было, трамваи и автобусы не работали, однако персонал ежедневно приходил пешком в больницу из разных, даже самых отдалённых уголков города. Им нужно было идти в больницу, так как здесь их ждали беспомощные пациенты. В холодных, нетопленных отделениях без света находились больные, которых врачи и персонал посильно поддерживали добрым словом и всеми возможными средствами. Персоналу никто не платил за работу, но все аккуратно выходили в свои часы по графику, который был составлен ещё в мирное советское время.

Врач М. П. Андура рассказывала, что ни о каком лечении «не могло быть и речи». Главное было — не дать больным умереть с голоду. Санитарки брали больничное бельё и ездили в деревню менять его на продукты. Когда этот источник исчерпался, они стали менять на продукты собственные вещи. Часто приносили с собой то кусочек хлеба, то картофелину, отрывая их от своей семьи. При свете коптилок латали оставшиеся рубашки и халаты. В каждой палате стояла железная «буржуйка» с трубой в окно. Около этих печурок мыли больных. Как могли, боролись со вшами, стригли больным волосы, брили их. Чтобы добыть хоть какие-то витамины, развели за больницей огород.

В эти самые трудные дни больницей руководил профессор Е. А. Шевалёв, большой гуманист, до конца своих дней любивший больных и стремившийся всегда помочь им в беде. Он прилагал все усилия, чтобы ещё теснее сплотить коллектив, прокормить больных, сохранить им жизнь, поддержать элементарные санитарно-гигиенические условия, чтобы не допустить возникновения инфекций. Ведь в каждой палате содержалось около 100 человек. На полу лежали матрацы, на которых и укладывали больных спать. В одном из углов содержали неопрятных. Освещалась эта палата одной маленькой коптилкой. Позднее для питания больных варили крапиву, потом раздобыли чечевицу. При такой еде по тёмным коридорам больницы как тени бродили пациенты. Часть их не могла подняться и умирала от алиментарной дистрофии. За убылью больных 4 павильона пришлось наглухо заколотить.

Врачи и персонал находились в беспрерывном напряжении и страхе, ибо на территории больницы в здании санаторного отделения для выздоравливающих женщин расположилась румынская тайная полиция — «Сигуранца», которая постоянно делала обыски по отделениям и облавы на территории больницы. Служащие мужественно прятали в отделениях военнопленных и лиц еврейской национальности, выдавая их за больных.

Заподозрив сотрудников больницы в связи с партизанами, полицейские вывели часть из них на расстрел. Тут были врач Л. Я. Великанова, медсестра М. В. Пестель, работники хозчасти Фотаки и Кудерко. Спасла их боязнь фашистов прихода партизан [15].

В конце августа 1941 года всестороннее развитие Ленинградской психиатрической больницы им. П. П. Кащенко (с. Никольское Гатчинского района Ленинградской области) было прервано нашествием немецких оккупантов. Врачам, персоналу и больным выпала горькая судьба быть непосредственными участниками событий, обернувшихся для них коллективной трагедией.

По воспоминаниям бывших сотрудников больницы известно, что 20 августа 1941 года немецкий десант перерезал Киевское шоссе и в 14 часов занял территорию больницы, где на лечении находилось 1320 человек. Внезапное появление фашистских войск не позволило произвести эвакуацию душевнобольных и персонала, который оставался на рабочих местах. Больница была оцеплена автоматчиками, а в её административном здании разместилась немецкая комендатура. Распоряжением коменданта всем предписывалось быть на месте, а коммунистам, комсомольцам и евреям приказывалось явиться «для регистрации». Из 6 одноэтажных лечебных зданий больные в нижнем белье насильно переводились во 2-й и 3-й этажи павильона «Е», где уже находилось около 300 пациентов, а на 1-м этаже были размещены раненые военнопленные красноармейцы и часть семей персонала. Остальные семьи загнали в подвалы лечебных корпусов.

Постельное бельё больным выдавать не разрешали. Спали они на полу в несколько рядов или сидя. Питание и лечение не назначались. Оккупанты разрешили использовать один варочный котёл для приготовления еды больным и раненым. От тяжёлых условий содержания и голода в течение 20–30 дней погибло около 300 пациентов. На оставшихся больных было приказано составить списки, якобы для эвакуации. Сознательные больные с беспокойством спрашивали у медперсонала, куда их повезут. Велено было отвечать: «в хорошее место». Затем 120 работоспособных и упорядоченных больных без врачей отправили на «Киреевскую дачу» в прибольничную колонию для выполнения сельскохозяйственных работ [16].

20 ноября 1941 года комендатура объявила, что перед эвакуацией остальных больных необходимо помыть в бане, что, несмотря на истощение, было встречено ими с радостью. Слабых больных сажали в повозки, а те, что покрепче, шли сами в инфекционный изолятор, где проводилось их умерщвление путём введения в вену воздуха. Тем, у кого были плохие вены, вводили под кожу какой-то яд. Трупы выносили через «чёрный» ход и отвозили в противотанковый ров у деревни Ручьи. Не погибших больных пристреливали там фашисты. После того, как «из бани» не вернулась 1-я группа, у сознательных больных возникло беспокойство, и последующие партии отправляли туда силой. Пытавшихся бежать — расстреляли. Так в течение 3–4 дней фашисты умертвили 900 больных. Помешать этому злодейству не могли, ибо территория больницы тщательно охранялась, а жителям больничного посёлка в эти дни запрещалось под угрозой расстрела выходить из домов. Более того, многие врачи, все активисты и коммунисты были казнены ещё в августе–сентябре. Вначале фашисты схватили М. И. Дуброву, главного врача больницы, которую персонал прятал в подвале. Её арестовали под угрозой расстрела «каждого 5-го человека» и вскоре казнили через повешение в г. Гатчине.

Незадолго до наступления советских войск в октябре 1943 года фашисты пригнали около 20 пленных красноармейцев и заставили разрыть противотанковый ров, наполненный жертвами своих преступлений, облить их какой-то горючей жидкостью и сжигать. Под усиленной охраной немецких солдат пленные красноармейцы недели две жгли трупы умерших. Однажды утром после сжигания трупов немцы привезли группу красноармейцев и заперли в сарае. Они зажгли сарай с находившимися там пленными красноармейцами. Горящий сарай немцы охраняли до полного окончания пожара, а потом сожгли деревню Ручьи, возле которой совершали свои злодеяния. Перед самым отступлением в начале 1944 года гитлеровцами была окончательно разграблена и разрушена больница [7, 16].

Пенсионерка М. Е. Кауп, работавшая к началу войны медсестрой 4-го отделения, сообщила, что её и 120 больных под конвоем немецких солдат и полицаев отправили для работы в «Киреевскую дачу», где она должна была наблюдать за их поведением и докладывать старшему полицаю о тех, кто плохо себя ведёт или подвергнется инфекционному заболеванию. Больные были полураздеты и плохо обуты. Отсутствовали кровати, постельное бельё, дрова и пища. Едва держась на ногах от усталости и голода, эта медсестра пыталась помочь своим беззащитным и беспомощным подопечным, добыв немного топлива. В ответ на просьбы о еде конвоиры стреляли в больных, убивая их также за любой пустяк и ради забавы, соревнуясь в точности попаданий. Весной 1942 года оставшихся в живых, измождённых больных оккупанты впрягли в плуги и бороны, стегали ременными кнутами, а тех, кто падал, — пристреливали. Лишь 12 человек осталось в живых к 1943 году, но только 6 удалось спастись, спрятавшись в лесу перед наступлением войск Красной Армии.

В ЦГАОР выявлен документ, подтверждающий массовое уничтожение немецкими оккупантами советских граждан, находившихся на излечении в Ленинградской психиатрической больнице им. П. П. Кащенко Никольского сельсовета. Всего было «умерщвлено в этой больнице 1300 советских граждан… из бывших больных, а бывший больной Т. Поярчук — повешен за связь с партизанами» [17].

10 декабря 1944 года об этих злодеяниях Специальной чрезвычайной комиссией Гатчинского района под председательством С. М. Беляева был составлен акт, где указывались непосредственные виновники и в их числе командующий 18-й германской армией генерал-полковник Г. Линдеман, военный врач Гоппе, комендант села Никольское хауптман Хегер и комиссар гестапо Райхе [16].

После занятия немецкими войсками той части Воронежской области, на территории которой находились две психиатрические больницы — «Орловка» на 1200 мест и «Никольское», фашистские врачи и администрация требовали от оставшихся с больными этих лечебниц нескольких русских врачей писать заключения в историях болезни, из которых бы следовало, что в данном конкретном случае лечение пациента является бесперспективным. Подобные заключения нужны были для возможности последующего уничтожения душевнобольных, на чьих историях болезни имелось это заключение, подписанное советскими врачами. Однако врачи вышеупомянутых больниц от такого рода записей отказывались, и делал их лишь один врач, видимо, психиатр, прибывший из Германии вместе с фашистскими войсками, приходившийся сыном помещика, земли которого находились вокруг психиатрической больницы «Орловка». За отказ от дачи требуемых заключений несколько советских врачей были расстреляны фашистами. На месте их гибели, около левого угла административного корпуса сейчас установлена мраморная мемориальная доска с именами расстрелянных психиатров больницы «Орловка». Главного врача больницы, в последующем работавшего в г. Борисоглебске Воронежской области, немецкие оккупанты, принуждая делать подобные записи, ставили к стене трижды и трижды стреляли в него.

Сотрудники больницы, оставшиеся после оккупации живыми, и лица, проживавшие рядом с больницами, рассказывали, что несколько раз в месяц вооружённые оккупанты выгоняли из отделений больницы «Орловка» десятки пациентов и в сопровождении собак гнали их к вырытым неподалеку рвам и там автоматным огнём уничтожали душевнобольных, которые падали в эти неглубокие канавы. Затем ещё в течение многих часов небрежно засыпанные тела больных шевелились под тонким слоем земли.

В ЦГАОР имеется материал, документально подтверждающий злодеяния, совершённые на территории психиатрической лечебницы «Орловка» Петинского сельсовета Гремяченского района Воронежской области, составленный в августе 1943 года.

«Немецко-фашистские оккупанты в период с 4 июля 1942 года по январь 1943 года расстреляли на территории психолечебницы 720 советских граждан, в том числе 700 душевнобольных, находившихся на излечении в больнице — мужчин, женщин и детей; двух лечащих врачей Грузь Софью Ефимовну и Резникову Елизавету Львовну с полуторамесячным ребёнком, 13 раненых советских военнослужащих, взятых в плен, и пять мирных жителей, угнанных из г. Воронежа.

Среди уцелевших в больничном архиве документов найдены 104 листка с «историей болезни», на которой имеются пометки о смерти. На 91 листке в конце написано: «умер 14 июля 1942 года». На остальных листках помечено: «умер 15 июля 1942 года». Эти пометки были сделаны накануне расстрела душевнобольных. Далее идёт список расстрелянных душевнобольных» [7, 18].

Чудовищное злодеяние совершили гитлеровцы над больными в Бурашевской психиатрической больнице им. М. П. Литвинова (с. Бурашево Калининского района Тверской области). 530 душевнобольных по приказу немецких офицеров были зверски умерщвлены. Заняв больницу, гитлеровцы сначала разграбили её продовольственные запасы и этим обрекли больных на голодную смерть, затем, приказав очистить несколько больничных корпусов, ворвались в них, сбрасывая с коек больных, которые не в состоянии сами были двигаться, многих больных закололи штыками и расстреляли тут же в палатах, а 80 больных, которых удалось вывезти в деревню Бреднево, расстреляли там на следующий день. Остальных больных фашисты в течение нескольких дней отравили и умертвили смертельными дозами наркотических средств (морфий, скополамин, веронал, амитал-натрий). Массовое истребление людей фашистские людоеды производили по определённому плану. Если у больного процесс отравления шёл медленно, фашистские вандалы ускоряли его, насыпая своим жертвам в рот золу [7, 19].

С момента захвата немцами Черняковиченской психиатрической больницы Псковской области больные были лишены продуктов питания, а имевшееся больничное хозяйство, обеспечивавшее больных, было разграблено оккупантами. В силу искусственно созданных немцами условий больные были обречены на голодную смерть и некоторые из них погибли. Однако усилиями местных советских граждан, без ведома немецко-фашитских захватчиков, существование больных поддерживалось.

Немецкое командование, начиная с октября 1941 года, стало применять способ отравления больных под видом «экспериментального лечения», назначая больным питьё, имеющее вид кофе. Указанное питьё давалось в количестве 50 см3 на приём внутрь. Больные, получившие назначенное «лечение», через 2–3 дня погибали. Несмотря на то, что средство давалось под видом «лечебного», больные догадывались о том, что их отравляют, и выражали протест. Это «экспериментальное лечение» продолжалось до февраля 1942 года, причём немцы этот способ умерщвления больных неоднократно проверяли, справляясь у исполнителей отравления о смертельных исходах.

Найдя это средство отравления малоэффективным, немцы перешли к другому, более активному способу умерщвления — к отравлению больных скополамином, вводя его под кожу в плечо. Больные, получившие укол, погибали через 8–12 часов.

Во главе процесса умерщвления психически больных в этой больнице стоял немецкий врач Кольде. Погибшие больные выносились в морг, откуда отвозились и сбрасывались в ямы по 20–40 трупов в каждую. Одежда с трупов снималась и их сбрасывали в ямы без одежды и белья. 8 мая 1942 года Черняковиченская психиатрическая больница как лечебное учреждение была ликвидирована [7, 20].

С первых же дней временной оккупации немецко-фашистскими захватчиками Московской областной психиатрической больницы (с. Микулино Лотошинского района Московской области), в течение всего октября и начала ноября 1941 года немецкие военные власти и их сообщники организовали массовое умерщвление больных, находившихся на излечении в этой больнице.

Массовое умерщвление больных началось с их отравления окисью углерода, для чего больные были насильственно собраны в одном из корпусов больницы и подвергнуты действию газа в специальных герметически закупоренных помещениях здания корпуса, от чего в страшных мучениях погибли десятки больных.

Так как такой способ умерщвления показался организаторам слишком медленным и малодейственным, то они решили использовать все возможные способы для полного уничтожения больных. Они травили их различными ядами. Затем слабых больных запирали в корпусах больницы и, оставаясь по нескольку дней запертыми, они умирали от голода и жажды. Другая группа больных разгонялась по территории больницы и не допускалась в помещения, в результате чего тут же около больницы они замерзали. На тех же больных, которые уцелели и ещё бродили по парку, немецкие офицеры и солдаты верхом на конях организовали охоту, подстреливая их из-за кустов и доставляя себе таким образом «достойное» развлечение. Эта жуткая, средневековая расправа завершилась, наконец, массовым организованным расстрелом 264 оставшихся больных. Завербованные для этой цели пособники обманным путём, якобы для перевозки в другую больницу, а также с помощью насилий и угроз рассаживали больных в повозки, отвозили в овраг и там под командой немецких офицеров и солдат расстреливали их, сваливая в кучу и закапывая, что продолжалось несколько дней. Следует отметить, что каждому из сообщников, отвозивших больных к месту расстрела, немцы выдавали ровно по одному патрону на больного. Оставшихся в живых, раненых и слабых больных, заживо погребали под землю. Совершенно случайно от этого расстрела уцелело 5 больных.

Таким образом, в общей сложности всеми вышеописанными способами — голодом, холодом, отравлением и расстрелом — было уничтожено около 700 душевнобольных Лотошинской психиатрической больницы» [7, 21].

Сразу после освобождения г. Курска от немецко-фашистских оккупантов стало известно о злодейском массовом умерщвлении больных Сапоговской областной психиатрической больницы, организованном немецкими властями. Через несколько дней после оккупации г. Курска, а именно 8 ноября 1941 года, немецкий комендант города Флях и немецкий старший гарнизонный врач Керн вызвали к себе врачей этой больницы и предложили немедленно приступить к умерщвлению больных, находившихся на излечении в больнице. Керн заявил, что он разрешает оставить в больнице не более 200–250 человек, и то наиболее выносливых и трудоспособных, обосновывая это тем, что по существующим в Германии законам все неизлечимые душевные больные подлежат физическому уничтожению, а остальные душевные больные — стерилизации. Эти законы полностью распространяются и на оккупированные немцами территории. Аналогичное распоряжение передал от имени немецких властей посредник, переводчик немецкой комендатуры Вегеман.

Керн сказал, что больных этой «больницы следует умертвить, а мёртвые в продуктах не нуждаются». Тогда была прекращена выдача пищи больным и в больнице началась смертность на почве голода. Директор больницы привёл больницу к упадку и разложению. Несмотря на наличие топлива, в сильные холода больница не отапливалась, больные замерзали, в палатах появился лёд. Больничные вещи и вещи, принадлежащие больным, массово расхищали.

Душевнобольные, запертые в палатах и лишённые пищи, начали пухнуть от голода и умирать. Керн ежедневно интересовался, сколько умерло больных, и если в этот день умерло мало, то он обвинял врачей в том, что они «плохо помогают больным умирать», и требовал, чтобы «фиксировалась смертность». От голода умерло до 400 человек.

В результате 18 декабря 1941 года на почве голода умерло 350 больных, однако это не удовлетворило немецкие власти и 18 декабря 1941 года был отдан категорический приказ немедленно приступить к массовому умерщвлению больных. В этот же день было начато умерщвление душевнобольных, которое производилось путём введения в пищу яда — усиленной дозы опия и дачи под видом лекарства хлоралгидрата в 70% концентрации, который в такой концентрации в течение максимум суток с момента его приёма приводил к смертельному исходу. Если же смерть у больного не наступала, ему вторично давали порцию хлоралгидрата.

Таким образом, в течение трёх суток было умерщвлено 650 человек. Трупы отравленных были зарыты на территории больницы в щелях бомбоубежища, куда они сваливались вместе с трупами больных, умерших от голода, что доказано Комиссией Прокуратуры СССР, производившей раскопку этих щелей и обнаружившей похороненные в большом количестве человеческие останки. Больница фактически была ликвидирована, а оставшиеся 57 человек были перевезены в местечко Свобода [7, 22, 23].

4 августа 1942 года в Ставропольскую психиатрическую больницу явились два немецких военных врача в сопровождении заведующего медотделом городской управы д-ра Шульца и переводчика и приказали подготовить всех душевнобольных для отправки в сёла Донское и Пролетарское, так как по существующим немецким законам душевнобольные в городе и возле города находиться не могут. Больные должны отправляться только в одной больничной одежде без каких-либо вещей и без работников психиатрической больницы, так как в больницах сёл Донское и Пролетарское есть всё необходимое оборудование и немецкий медицинский персонал.

5 августа 1942 года в психиатрическую больницу приехали немецкие солдаты команды СС во главе с оберфельдфебелем Герингом на больших крытых автомашинах. Автомашины герметически закрывались, внутри были обиты оцинкованной жестью, без окон и без сидений. Немцы сажали в автомашины по 70–75 больных, не проверяя по спискам и не требуя никаких других документов. После посадки больных двери автомашины немедленно закрывались и запирались на замок, крики посаженных в автомашины больных прекращались вскоре после пуска мотора автомашины. Через час–два автомобили возвращались за следующими партиями больных. Таким путём 5, 7 и 10 августа 1942 года из городского отделения, октябрьского отделения психиатрической больницы, из городского патронажа и из патронажа на хуторе Молочном было вывезено 632 душевнобольных, в том числе и дети, а всё имущество больницы — мягкий, твёрдый инвентарь и продукты — было расхищено.

22 августа 1942 года по распоряжению немецкого гестапо фельдфебелем Шмитцем были таким же путём вывезены 12 человек душевнобольных, поступивших в психиатрическую больницу после 10 августа 1942 года.

20 октября 1942 года из психиатрической больницы была вывезена ещё одна, последняя; партия вновь поступивших душевнобольных в количестве 16 человек тем же фельдфебелем Шмитцем.

Всего из Ставропольской психиатрической больницы было изъято и вывезено 660 человек; психиатрическая больница была закрыта. Душевнобольные, вывезенные из Ставропольской психиатрической больницы, в сёла Донское и Пролетарское не попали, а были умерщвлены. Умерщвление душевнобольных Ставропольской психиатрической больницы было произведено путём отравления окисью углерода из выхлопной трубы в отверстии пола герметически закрытых автомашин.

Установлено, что непосредственными участниками уничтожения 660 душевнобольных Ставропольской психиатрической больницы являлись оберфельдфебель Геринг и фельдфебель Шмитц.

При отступлении немцев 21 января 1943 года из г. Ставрополя Ставропольская психиатрическая больница, построенная ещё в 1907 году, немецко-фашистскими захватчиками, к сожалению, была полностью уничтожена [7, 24].

Врач Минской психиатрической больницы Н. Н. Акимова по делу уничтожения больных в трудовой психиатрической колонии Новинки свидетельствует следующее.

«Больные были уничтожены в Новинках в 2 приёма. Первый раз уничтожение происходило путём отравления газом, второй раз были уничтожены остальные больные путём расстрела. Началось уничтожение больных после посещения в августе месяце колонии Новинки шефом СС полиции Г. Гиммлером. Он осмотрел хронические и рабочее отделения колонии Новинки и уехал. В начале сентября колонию посетил генеральный комиссар Кубе в сопровождении врача генерального комиссариата Вебера. 17 сентября в час ночи меня вызвал шеф местной полицейской бригады Вернер Воленбах, находившийся в колонии, и предложил сделать обход отделений колонии. В то время колония насчитывала около 300 человек больных.

Больные были размещены в 2 рабочих отделениях — мужском и женском. Метод лечения к ним применялся — трудовой процесс. Они обрабатывали землю, которая принадлежала колонии. Остальные 2 отделения состояли из хроников, тоже мужчин и женщин. В. Воленбах был в нетрезвом состоянии. Когда мы пришли с ним в хроническое женское отделение и стали ходить по палатам, в коридор вышла одна больная и попросила у него закурить. Я стала успокаивать больную, просила её возвратиться в палату, но она меня не послушала. Тогда В. Воленбах вынул пистолет и на моих глазах больную застрелил. Он приказал ночью захоронить убитую, смыть кровь. Я была сильно потрясена случившимся и на рассвете поехала во Вторую больницу посоветоваться с главным врачом больницы, как же в дальнейшем бороться с такими поступками немцев. Но главный врач — доктор Афонский ответил, что на немцев нам теперь жаловаться совершенно некуда.

Возвратившись в колонию 18 сентября, я заметила на её территории необычайную обстановку. На дворе, обычно оживлённом, абсолютно никого не было, а возле конторы и на территории колонии стояло несколько грузовых и легковых машин. Я пошла по пустынной территории и недалеко от маленького хронического отделения встретила второго врача колонии — доктора Китаевича. Он был страшно взволнован и рассказал мне, что приблизительно за полчаса до моего возвращения на территорию колонии приехал офицер СС полиции в сопровождении химика и приказал доктору Китаевичу подготовить человек 20 больных на предмет испытания действия какого-то газа. Больных было приказано привести в помещение бани, находящейся тут же на территории колонии, а всех жителей с территории колонии убрать в свои дома.

Я пошла вместе с доктором Китаевичем к бане, возле которой стояли грузовые и легковые машины. Около машин возился немец, назвавший себя химиком. От машины отходил шланг к дверям бани. Из окна бани шла другая труба к генератору другой машины. Баня была герметически закрыта, в ней было помещено несколько человек больных.

Через полчаса немцы открыли двери бани и стали бросать на машины трупы. Машины с трупами ушли с территории колонии.

Когда я возвращалась в отделение, мне встретился тот офицер, который руководил отравлением больных. Он говорил по-русски и возмущённо накинулся на меня, спрашивая, на каком основании я шатаюсь на территории, в то время как отдан приказ, чтобы никого не было. Я ему ответила, что хожу по колонии потому, что являюсь главным врачом и желаю знать, что тут происходит с моими больными. Он мне ответил, что это меня не касается, и предложил мне сейчас же убраться.

Я пошла всё-таки в тяжёлое хроническое отделение для того, чтобы отобрать более сознательных больных, перевести их в рабочее отделение и этим спасти. Я уже наметила нескольких больных, но в это время тот самый офицер в сопровождении шефа местной полиции стал барабанить в окно, предлагая мне немедленно уйти, и при этом заявил: «Если Вы немедленно не уйдёте, вас уберут». Я ему стала объяснять, что я здесь являюсь врачом и желаю лечить больных. Он мне сказал, что ему всё равно и что если я не послушаюсь его, то он меня отправит вместе с больными. Я вынуждена была уйти.

В этот день они уничтожили хронических больных в количестве 120 человек, а на следующее утро вывозили на машине евреев, находившихся в рабочем отделении. Тех больных, которые не были уничтожены путём отравления газом, немцы расстреливали.

Таким образом, первый раз было уничтожено около 200 больных. Остались больные рабочего отделения.

В конце октября на территорию колонии была послана бригада жандармерии, шефом её являлся Шмидт, а его заместителем — Митман. Жандармы неоднократно заходили в рабочее отделение и избивали больных нагайками.

Больных, которые имели родных и могли кое-как самостоятельно работать, я совместно с доктором Китаевичем вывезла из больницы. Остальные больные, которые никого не имели, оставались у нас и их надо было кормить. 4 ноября я поехала в городскую управу для того, чтобы выписать продукты на больных. В управе мне заявили, что продуктов они выдавать не будут, так как больница закрыта. Я попросила начальника отдела здоровья при городской управе пройти со мной в генеральный комиссариат к Веберу для того, чтобы выяснить этот вопрос. Начальник и его сотрудники отказались со мной идти в генеральный комиссариат, и я пошла к Веберу одна. В то время его не было, и меня принял его заместитель. Он мне разрешил продлить кредит до 15 ноября и выписал питание. Но ввиду того, что рабочий день кончался, я с этой бумажкой поехала домой. Когда я приехала в колонию, то увидела, что больные очень встревожены. Они заявили мне о том, что их заставляли рыть какие-то ямы недалеко от больницы, приблизительно на расстоянии 1 км. Им объяснили, что эти ямы роют для установления каких-то пушек. Я, уже наученная горьким опытом предыдущего уничтожения, тоже очень расстроилась и взволновалась. Я спросила немца В. Воленбаха, что здесь происходит. Он меня успокоил и заявил, что ямы вырыты для установления орудий. Я успокоилась, успокоила больных и ушла домой.

На рассвете следующего дня, т. е. 5 ноября 1941 года, ко мне пришёл хозяйственник и заявил о том, чтобы я в колонию не ходила, потому что туда приехала большая полицейская группа, которая окружила колонию и будет расстреливать больных. Я вышла из дому часов в 6 утра, но в колонию не входила, я находилась около ларька, недалеко от больницы. Я заметила следующую картину: возле рабочего отделения, где размещались мужчины, стояла большая охрана из полицейских.

Как я уже показала, в рабочем отделении находились сознательные больные. Видя угрожающую им опасность, больные пытались выскочить через окна второго этажа, но и тех, кто выскакивал, сейчас же схватывали, бросали в машину и отвозили к тому месту, где была вырыта яма.

То же самое происходило и с женщинами. Никакие мольбы и просьбы не помогали. Все, в том числе и Митман, выводили больных из комнат, бросали их в машину, отвозили и расстреливали. Беспрерывно с места расположения ямы были слышны выстрелы. В этот день было покончено с больными и с больницей» [7, 25, с. 133–136].

О. И. Ольшевский, главный врач Минской областной психиатрической больницы, свидетельствует об уничтожении фашистскими захватчиками душевнобольных граждан, находившихся на излечении в г. Минске, во 2-м клиническом городке, в ноябре–декабре 1941 года, следующее.

«…События, о которых я расскажу, относятся к ноябрю и декабрю 1941 года. Произошли они в г. Минске, во 2-м клиническом городке, где и работал врачом. Осенью 1941 года в психиатрическом отделении 2-й клинической больницы было около 400 больных, которых по состоянию здоровья нельзя было отпустить домой. Приблизительно в ноябре месяце военными немецкими властями было предписано подготовить к отправке в г. Могилёв и в трудовую колонию Новинки больных, страдающих хроническими заболеваниями.

Спустя несколько дней отделение, в котором находились больные, было окружено отрядами полиции и началась погрузка больных на подошедшие крытые машины. Погрузка больных производилась в грубой, жестокой форме, сопровождавшейся угрозами применения оружия, резиновых палок как в отношении персонала, так и в отношении больных. Всего было вывезено около 300 человек, причём в это число, независимо от состояния здоровья, вошли все больные евреи.

Вечером этого же дня от людей, сопровождавших машины, хотя им было запрещено под угрозой смерти что-либо рассказывать, мне стало известно, что все больные были уничтожены на ст. Колодищи путём применения взрывчатых веществ.

В первых числах декабря того же 1941 года отделение снова было неожиданно окружено отрядом полиции и началось изъятие больных. Больных было взято около 100 человек. О дальнейшей судьбе этих больных я не знаю, так как попытки вступить в объяснение были не допущены под угрозой расстрела на месте. Но, судя по тому, что в декабре месяце больные выводились из отделения в одном белье и усаживались в не отеплённые машины, было ясно, что больные вывозились на уничтожение.

Следовательно, в ноябре и декабре 1941 года из 2-го клинического городка было вывезено и уничтожено около 400 ни в чем не повинных, беспомощных, тяжело больных людей…» [7, 25, с. 193–194].

Следует отметить, что в десятках других психиатрических больниц, не отмеченных в данной статье, были уничтожены все пациенты, здания и сооружения разрушены, а имущество разграблено.

Таким образом, вышеприведённые материалы об уничтожении душевнобольных во многих психиатрических больницах на обширных временно оккупированных территориях СССР свидетельствуют о том, что немецкие оккупанты продолжали осуществление человеконенавистнической программы умерщвления «T-4» несмотря на её официальное закрытие вплоть до падения гитлеровского режима. До настоящего времени остаётся неосвещённым вопрос о героическом поведении многих врачей, среднего и младшего медицинского персонала, часть которых стала жертвой фашистского террора.

Несомненно, отмеченные в данной работе вопросы уничтожения душевнобольных, как на территории Германии, так и на всей временно оккупированной территории немецкими захватчиками во время Второй мировой войны, в том числе и Украины, нуждаются в дальнейшем тщательном исследовании.

Литература

  1. Том А., Деккер Н. Идеологические и социальные источники дегуманизации психиатрической практики в фашистской Германии // Советская психиатрия в годы Великой Отечественной войны: Сборник научных трудов / Под общ. ред. М. М. Кабанова, В. В. Ковалёва. — Л.: Ленинградский НИПНИ им. В. М. Бехтерева, 1985. — С. 121–123.
  2. Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма. От британской к австро-баварской «расе господ»: Курс лекций, прочитанный в Гейдельбергском университете / Пер. с нем. М. Ю. Некрасова. — СПб: Академический проект, 2003. — 398 с.
  3. Ни давности, ни забвения… По материалам Нюрнбергского процесса / Предисл. Л. Н. Смирнова; Послесл. М. Ю. Рагинского. — М.: Юридическая литература, 1983. — 400 с.
  4. Шабанов А. Н. Состояние психоневрологической помощи и мероприятия по её улучшению // Неврология и психиатрия. — 1949. — Т. 18, № 1. — С. 5–15.
  5. Коваленко П. И. Достижения и задачи в области организации психоневрологической помощи в УССР // Проблемы организации психоневрологической помощи: Труды Украинского НИ психоневрологического института. — Харьков: Укр. НИПНИ, 1958. — Т. 77. — С. 7–21.
  6. Сочнева З. Г. Психиатрическая помощь в Латвии в годы Великой Отечественной войны // Советская психиатрия в годы Великой Отечественной войны: Сборник научных трудов / Под общ. ред. М. М. Кабанова, В. В. Ковалёва. — Л.: Ленинградский НИПНИ им. В. М. Бехтерева, 1985. — С. 119–121.
  7. Федотов Д. Д. О гибели душевнобольных на территории СССР, временно оккупированной фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной войны // Вопросы социальной и клинической психоневрологии. — 1965. — Т. 12. — С. 443–459.
  8. Дрикитис В. И., Салтупс Х. Нюрнбергский процесс. — М., 1959. — Т. 4. — С. 896.
  9. Центральный государственный архив Октябрьской революции (ЦГАОР) СССР. — Ф. 7021, оп. 93, д. 7–9.
  10. Ройтельман А. Г. Из истории психиатрического дела на Житомирщине (1941–1945 гг.) // Советская психиатрия в годы Великой Отечественной войны: Сборник научных трудов / Под общ. ред. М. М. Кабанова, В. В. Ковалёва. — Л.: Ленинградский НИПНИ им. В. М. Бехтерева, 1985. — С. 118–119.
  11. Житомирский областной государственный архив (ЖОГА). — Ф. 351, оп. 1, ед. хран. 101, л. 18, об. 20.
  12. ЦГАОР. — Ф. 7445, оп. 1, д. 1633.
  13. ЦГАОР. — Оп. 57, д. 13.
  14. ЦГАОР. — Ф. 7021, оп. 54, д. 1341.
  15. Пасечниченко А. М. Одесская областная психиатрическая больница № 1 в 1941–1945 гг. // Советская психиатрия в годы Великой Отечественной войны: Сборник научных трудов / Под общ. ред. М. М. Кабанова, В. В. Ковалёва. — Л.: Ленинградский НИПНИ им. В. М. Бехтерева, 1985. — С. 115–117.
  16. Зайцев А. П. Ленинградская психиатрическая больница им. П. П. Кащенко в военные годы // Советская психиатрия в годы Великой Отечественной войны: Сборник научных трудов / Под общ. ред. М. М. Кабанова, В. В. Ковалёва. — Л.: Ленинградский НИПНИ им. В. М. Бехтерева, 1985. — С. 111–114.
  17. ЦГАОР. — Ф. 7021, оп. 30, д. 242.
  18. ЦГАОР. — Ф. 7021, оп. 22, д. 496, с. 97–101.
  19. ЦГАОР. — Ф. 7021, оп. 26, д. 511.
  20. ЦГАОР. — Ф. 7021, д. 334, с. 15–16.
  21. ЦГАОР. — Ф. 7021. оп. 31, д. 1066.
  22. ЦГАОР. — Ф. 7021, д. 22.
  23. Соколов Б. В. Оккупация. Правда и мифы: Меж двух диктатур [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://allk.ru/book/251/2499.html.
  24. ЦГАОР. — Ф. 7021, оп. 116, д. 368, л. 52–53.
  25. Судебный процесс по делу о злодеяниях, совершённых немецко-фашистскими захватчиками в Белорусской ССР (15–29 января 1946 г.). — Минск: Госиздат БССР, 1947. — С. 133–136, 193–194.


© «Новости украинской психиатрии», 2012
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211