НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

НЕКОТОРЫЕ РАССУЖДЕНИЯ О 65-ЛЕТИИ ПАВЛОВСКОЙ СЕССИИ

П. Т. Петрюк, А. П. Петрюк

* Публикуется по изданию:
Петрюк П. Т., Петрюк А. П. Некоторые рассуждения о 65-летии Павловской сессии // Вестник Ассоциации психиатров Украины. — 2016. — № 1–2. — С. 129–137.

Когда сомневаетесь, говорите правду.

Марк Твен

Июнь 1950 года. Начало войны в Корее. В тюрьмах пытают на допросах членов Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Приговорены к расстрелу участники «ленинградского дела». Как «социально опасный» находится в тюрьме за борьбу с Т. Д. Лысенко известный советский генетик В. П. Эфроимсон. В разгаре борьба с «безродными космополитами» за утверждение российского, русского приоритета во всех областях науки и техники. В это время отдел науки ЦК КПСС организует Павловскую сессию. Так кратко характеризует общественно-политическую обстановку того времени в СССР профессор С. Э. Шноль в своей книге «Гении и злодеи российской науки» (1997) [1].

Что такое Павловская сессия 1951 года и что она значит для отечественной психиатрии, отечественной медицины и науки в целом? Что знает об этом нынешнее поколение коллег? А ведь «научные» сессии ВАСХНИЛ (Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина) 1948 года и Павловские сессии 1950 и 1951 годов на несколько десятилетий прервали развитие генетики, физиологии, психологии, психиатрии, принесли огромный экономический ущерб, не говоря уже о судьбах — не только профессиональных — многих лучших людей [2].

Идеологический контроль в советской науке — оценка органами государственной и партийно-государственной власти Советской России и СССР научных направлений и исследований с точки зрения их соответствия господствующей идеологии марксизма-ленинизма и заявленной цели общественного развития — построению социализма и коммунизма.

Здесь уместно вспомнить, что непрерывное идеологическое и административное вмешательство советской власти в науку, начавшееся с 1921 года и резко усилившееся с 1931 года, привело к разгрому в 1935 году педологии, психотехники, психогигиенического направления в психиатрии, смещению Н. И. Вавилова с поста президента ВАСХНИЛ и его аресту в 1940 году, увенчалось эпохой Большого террора 1936–1938 годов [2].

Но и после Второй мировой войны Павловские сессии 1950–1951 годов — это не нечто эксквизитное, не ошибка властей, а целенаправленная политика в унисон со многим другим, что делалось в этот период в стране. Благодаря специальной литературе многие знают, что с 31 июля по 7 августа 1948 года проходила печально известная сессия ВАСХНИЛ, на которой победил Т. Д. Лысенко и «мичуринское направление» в биологии. Это не было началом геноцида талантливых генетиков и биологов нашей страны, он начался гораздо раньше, сессия подтвердила участие правительства в этом акте. И, конечно, И. В. Мичурин никакого отношения не имел к расстрелу науки, к этому времени он был давно мёртв, как и не имел отношения И. П. Павлов к Павловской сессии, которая сделала его учение единственно правильным и верным для Советского Союза. Но на этом остановимся немного позже, а в 1948 году наша научная общественность хотела отменить генетическую наследуемость и заменить её цитоплазматической. Как-то не получилось… Но страна была отброшена назад в своём развитии лет на сорок, если не больше [3].

В 1946–1948 годы — это идеологический поход «за полное и безусловное искоренение влияния западной культуры», в 1948 году — упомянутая чудовищно неслыханная в истории мировой науки сессия ВАСХНИЛ, организованная Т. Д. Лысенко и его сторонниками, принятое постановление которой имело крайне негативные последствия для нормального развития биологических исследований в СССР, а за полгода до неё — убийство председателя ЕАК С. М. Михоэлса и арест других членов упомянутого комитета по указке И. Сталина, и создание лагерей особого назначения. В 1949 году — антисемитская кампания под флагом борьбы с «космополитами» [1, 2].

Павловская сессия — совместная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, проходившая в Москве с 28 июня по 4 июля 1950 года [2, 4–11], а также объединённое заседание расширенного президиума Академии медицинских наук СССР и Пленума правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров, проходившее с 11 по 15 октября 1951 года [4, 6, 8–11]. Сессии были организованы с целью борьбы с влиянием Запада на советскую физиологию и психиатрию. В ходе сессий группа советских физиологов (К. М. Быков, А. Г. Иванов-Смоленский, Э. Ш. Айрапетьянц, И. П. Разенков и Э. А. Асратян) обрушилась с критикой на преследуемую группу учёных (Л. А. Орбели, А. Д. Сперанский, И. С. Бериташвили, П. К. Анохин, Л. С. Штерн), которых они обвинили в отклонении от учения И. П. Павлова [2]. Результатом сессий, к сожалению, явилось то, что советская физиология оказалась изолированной от международного научного сообщества [7, 8, 12, 13] на несколько десятилетий было прервано развитие генетики, физиологии, психологии, психиатрии [2].

Отмеченные Павловские сессии явились одним из звеньев политики И. Сталина в области науки, имевшей целью установление идеологического контроля над научными исследованиями. Частью этой политики было преследование отдельных учёных за приверженность «буржуазным» и «идеалистическим» направлениям. Павловские сессии продолжили дело Августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года в области физиологии. Объектами преследования, как уже выше отмечено, стали видные физиологи, якобы отклонившиеся от учения И. П. Павлова: Л. А. Орбели, А. Д. Сперанский, И. С. Бериташвили, П. К. Анохин, а также Л. С. Штерн — первая женщина — действительный член АН СССР (1939), член АМН СССР с момента её образования (1944), лауреат Сталинской премии второй степени (1943), арестованная к этому моменту как член АЕК [2].

Как уже помечалось, в 1950 году состоялась Павловская сессия АН и АМН СССР по вопросам физиологии, а в 1951 году Павловская сессия АМН СССР и Всесоюзного общества невропатологов и психиатров по вопросам неврологии и психиатрии. На первой эпигоны И. П. Павлова во главе с академиком К. М. Быковым и профессором А. Г. Ивановым-Смоленским, громили самого талантливого и близкого ученика И. П. Павлова, его преемника академика Л. А. Орбели и его сотрудников как «антипавловцев», а также академика И. С. Бериташвили, академика А. Д. Сперанского, профессора П. К. Анохина, и с особой злобой уже арестованного академика Л. С. Штерн [Лина Соломоновна Штерн (1878–1968) — основоположница учения о гематоэнцефалическом барьере и лечения эндолюмбальным введением лекарств. Родилась в г. Либава (ныне Лиепая) Курляндской губернии Российской губернии, в 1917–1925 годах — профессор кафедры биохимии Женевского университета, в 1925 году приглашена академиком А. Н. Бахом в Советский Союз, ежегодно праздновала этот переезд как день рождения, организовала в 1933 году Институт физиологии АН СССР. В 1946 году первое излечение предполагаемого смертельного тогда туберкулезного менингита. В 1948 году данный Институт расформировали. В январе 1949 года Л. С. Штерн была арестована] [2].

На второй сессии — после паузы, предоставленной для публичных покаяний, — состоялся погром А. Г. Ивановым-Смоленским и авторами основного доклада (и даже такими, в толпе многих, как Е. Н. Каменева и В. М. Морозов), целой плеяды ведущих психиатров. Это были А. С. Шмарьян, М. О. Гуревич, Р. Я. Голант, М. Я. Серейский, М. А. Гольденберг, В. А. Гиляровский, А. Б. Александровский, И. М. Равкин, Л. Л. Рохлин, Ю. Б. Розинский, Г. Е. Сухарева, П. Б. Посвянский, Л. П. Лобова, А. Р. Лурия, М. С. Лебединский, А. О. Эдельштейн. Из 13 склоняемых психиатров 11 были евреями, — впереди уже маячили расстрел членов ЕАК (1952) и «дело врачей» (1953), аресты по которому начались с ноября 1950 года, кстати, с профессора Я. Г. Этингера и его жены, о чём надлежит упомянуть более детально [2].

Необходимо отметить, что 2 марта 1951 года в Лефортово в тюрьме погиб Этингер Яков Гилярьевич — профессор, доктор медицинских наук, авторитетный советский кардиолог, разработчик новых методов диагностики сердечных заболеваний. С 1929 года он заведовал терапевтическим отделением Московской городской и Яузской больницы им. Медсантруда. В 1932–1949 годах — заведовал кафедрой во 2-м Московском государственном медицинском институте. В течение многих лет являлся консультантом Лечебно-санитарного управления Кремля: лечил С. М. Кирова, Г. К. Орджоникидзе, Г. В. Чичерина, М. М. Литвинова, А. А. Иоффе, Л. М. Карахана, Л. Б. Красина, М. Н. Тухачевского, С. М. Будённого, Б. М. Шапошникова, Л. Б. Каменева, А. П. Розенгольца, Ф. Г. Ходжаева, Н. А. Лакобу. Кроме этого, также лечил видных деятелей Коминтерна: П. Тольятти, В. Пика, Г. М. Димитрова, В. П. Коларова, Х. Диаса… Я. Г. Этингер — автор многих научных трудов, опубликованных как на родине, так и за рубежом, свободно владел основными европейскими языками.

Я. Г. Этингер попал в поле зрения госбезопасности в середине 1948 года. С 1944 года он регулярно посещал ЕАК, читал поступавшие туда иностранные еврейские издания, регулярно слушал западные радиостанции, выступал в поддержку создания еврейской республики в Крыму. Любил поговорить на политические темы. Я. Г. Этингера усиленно стали «разрабатывать» органы госбезопасности: компромат выбили у ответственного секретаря ЕАК И. С. Фефера, которого арестовали 24 декабря 1948 года, прежде морально сломив на предварительных допросах. И. С. Фефера относительно легко заставили признать собственную несуществующую вину и других втянуть в коллективную удавку. Он на допросе охарактеризовал Я. Г. Этингера как представителя буржуазных еврейских националистов в медицине. Затем вроде для ремонта телефона в его квартиру явился «мастер»: в начале 1949 года Министерство госбезопасности СССР у профессора Я. Г. Этингера установило подслушивающее устройство. В течение почти двух лет записывали в квартире разговоры. В их числе разговор с приёмным сыном Яковом, беседу с академиком Б. И. Збарским. Содержание разговоров поступало к министру МГБ В. С. Абакумову — тот их передавал в ЦК и И. Сталину. 18 ноября 1950 года Я. Г. Этингера арестовали [14].

Л. А. Орбели не присутствовал на августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года, но доложил учёному совету Института эволюционной физиологии и патологии высшей нервной деятельности АМН СССР об итогах этой сессии, в частности, об обвинениях против него самого. Учёный совет одобрил результаты сессии и постановил уволить сотрудников института, повинных в проведении «исследований формально-генетического характера», и исключить из планов института работы, «имеющие отношение к лженаучному течению менделизма-морганизма». Вопрос о верности павловскому учению не обсуждался. В 1948 году, серьёзно рискуя всем, Л. А. Орбели отказался поддержать Т. Д. Лысенко, и сразу же после этого начались нападки на Л. А. Орбели и возглавлявшийся им Институт эволюционной физиологии и патологии высшей нервной деятельности АМН СССР [13]. В июне 1948 года деятельность этого Института получила высокую положительную оценку Академии медицинских наук СССР[13]. Но после сессии ВАСХНИЛ, ознаменовавшейся победой лысенковщины, в сентябре того же года АМН СССР направила в указанный институт комиссию, представившую докладную записку, содержание которой понятно из её названия: «О некоторых вейсманистско-морганистских извращениях и о состоянии развития учения И. П. Павлова в Институте эволюционной физиологии и патологии высшей нервной деятельности АМН СССР» [13]. В качестве меры по возвращению в русло павловского учения комиссия выдвинула требование активно изучать наследование условных рефлексов. Л. А. Орбели неосторожно возразил этому требованию на состоявшемся 16–17 октября общем собрании институтов Ленинградского объединения АМН СССР: «Представьте, что все условные рефлексы, которые в течение нашей жизни вырабатываются, будут передаваться по наследству, — какие потребуются мозги для того, чтобы из поколения в поколение накапливать все условные рефлексы и наследственно передавать их дальше» [13]. За это выступление в 1948 году его сместили с должностей академика-секретаря Биологического отделения АН СССР и заведующего физиологической лабораторией в Естественно-научном институте имени П. Ф. Лесгафта.

28 сентября 1949 года, накануне 100-летия со дня рождения И. П. Павлова, Ю. А. Жданов сообщил И. Сталину о «серьёзном неблагополучии» в развитии павловского учения. Виновными он назвал Л. А. Орбели, И. С. Бериташвили и арестованную Л. С. Штерн. И. Сталин прокомментировал это сообщение следующим образом: «По-моему, наибольший вред нанёс учению академика Павлова академик Орбели… Чем скорее будет разоблачён Орбели и чем основательней будет ликвидирована его монополия, тем лучше. Беритов и Штерн не так опасны, так как они выступают против Павлова открыто и тем облегчают расправу науки с этими кустарями от науки… Теперь кое-что о тактике борьбы с противниками теории академика Павлова. Нужно сначала собрать втихомолку сторонников академика Павлова, организовать их, распределить роли и только после этого собрать совещание физиологов… где нужно будет дать противникам генеральный бой. Без этого можно провалить дело. Помните: противника нужно бить наверняка с расчётом на полный успех» [15].

На Павловской сессии 1950 года открывавшее её выступление сделал президент Академии наук СССР С. И. Вавилов [1, 5]. Вслед за ним выступил вице-президент Академии медицинских наук И. П. Разенков [1, 5]. Основные доклады были сделаны К. М. Быковым — «Развитие идей И. П. Павлова (задачи и перспективы)» [1, 5] и А. Г. Ивановым-Смоленским — «Пути развития идей И. П. Павлова в области патофизиологии высшей нервной деятельности» [1, 5]. Содержание данных докладов в основном представляло собой обвинения физиологов, отступающих от «генеральной, единственно правильной научной линии — павловской физиологии» [10].

На Павловской сессии 1951 года ведущим автором программного [16], центрального доклада [17] «Состояние психиатрии и её задачи в свете учения И. П. Павлова» был психиатр А. В. Снежневский [16, 17], которого поддерживали В. М. Банщиков, О. В. Кербиков и И. В. Стрельчук [4].

Очевидцы вспоминали: «Длившееся пять дней упомянутое заседание скорее напоминало суд инквизиции. Основной доклад звучал как обвинительное заключение в адрес видных психиатров — М. О. Гуревича, А. С. Шмарьяна, Р. Я. Голант, В. А. Гиляровского, Г. Е. Сухаревой, Л. Н. Лобовой, М. Я. Серейского, А. Р. Лурии, А. Б. Александровского, Л. Л. Рохлина, Л. М. Розенштейна, В. П. Протопопова и других» [4]. Подвергшиеся обвинениям каялись, признавали свою вину, отрекались от годами вынашиваемых научных идей как от ереси, обещали исправиться и исповедовать только учение И. П. Павлова в том виде, как его преподносил А. Г. Иванов-Смоленский [4]. Однако в заключительном слове А. В. Снежневский заявил, что они «не разоружились и продолжают оставаться на старых антипавловских позициях», тем самым нанося «тяжёлый ущерб советской научной и практической психиатрии» [16]. Вслед за А. В. Снежневским вице-президент АМН СССР Н. Н. Жуков-Вережников обвинил их в том, что они «неустанно припадают к грязному источнику американской лженауки» [16].

После сессии 1951 года, как отмечают С. Блох и П. Реддауэй, «психиатров-антипавловцев» сместили с важных постов и либо перевели в провинцию, либо отправили на пенсию [18], а волна, сокрушившая разгромленных, вынесла на вершину медицинской иерархии А. В. Снежневского [18].

Директором Института физиологии после сессии стал М. А. Усиевич, который при прочтении одного из планов высказался: «Вы опять с симпатической нервной системой, бросьте эти орбелевские штучки!» [6]. Симпатическая нервная система и целый ряд других разделов физиологии перестали признаваться по всей стране [6].

На Павловской сессии было объявлено, что вся медицина, педагогика и биология должны опираться на павловское учение [6]. Физиологические теории И. П. Павлова о высшей нервной деятельности и регулирующих механизмах включили в психиатрию и возвели в догму [18]. На павловском учении о нормальном функционировании нервной системы как результате равновесия между торможением и возбуждением было основано усиленное применение фармакологических средств в советской психиатрии [18], и широкое распространение получил метод лечения сном, при котором, как вспоминал физиолог И. А. Аршавский, «пичкали детей люминалом и превращали их в олигофренов… Барбитураты давали детям с первых недель жизни» [6].

Гонениям подверглось и психологическое направление в психиатрии. Ему инкриминировались псевдонаучность и пропаганда буржуазно-идеалистических воззрений на природу поведения человека, признававших объективную роль внутренних (субъективных, индивидуальных) факторов в детерминации его мотивов. Профессора А. В. Снежневского, возглавившего вскоре после сессии 1951 года НИИ общей и судебной психиатрии им. В. П. Сербского, «психологическое направление в психиатрии… не интересовало» [19].

Здесь уместно отметить, что Ю. И. Полищук, в течение многих лет работавший под руководством А. В. Снежневского, с полным основанием пишет о несправедливости утверждения, что концепция шизофрении Андрея Владимировича создала основу для злоупотребления психиатрией в политических целях. Такую основу создал тоталитарный режим, несовместимый ни с адекватным пониманием феноменологического метода (диаметрально противоположного принципу партийности в науке), ни с правовой регуляцией психиатрической помощи. Концепция А. В. Снежневского послужила лишь удобным поводом для злоупотреблений. Достаточно вспомнить концепцию мягкой шизофрении Л. М. Розенштейна — другого выдающегося «расширителя» шизофрении или П. Б. Ганнушкина с его «шизофренией без шизофрении», чтобы показать противоположное значение, которое приобретала расширительная диагностика в разные эпохи. В 1917–1935 годах она спасала от расстрела, в 1960–1980 годах — служила дискредитации и подавлению правозащитного движения, т. е., нормальной самодеятельной социальной активности, идущей снизу. Если даже и ставить проблему таким образом, то она касается не концепции шизофрении А. В. Снежневского, а её догматического использования эпигонами. Такая вульгаризация имеет место в отношении всех научных школ, именно она содействовала антинозологизму и антипсихиатрии [17].

Президент Независимой психиатрической ассоциации России Ю. С. Савенко отмечает, что сессия ВАСХНИЛ 1948 года и Павловские сессии 1950 и 1951 годов «на несколько десятилетий прервали развитие генетики, физиологии, психологии, психиатрии, принесли огромный экономический ущерб, не говоря уже о судьбах — не только профессиональных — многих лучших людей» [6]. По словам Ю. Савенко и Л. Виноградовой, начиная с печально знаменитых Павловских сессий биологический и, в частности, физиологический редукционизм приобрёл в России характер косвенной формы антипсихиатрии [20]. Авторы, в частности, выделяют следующие формы редукционизма, или косвенные формы антипсихиатрии: 1) социологизация (исключение из МКБ-10 из перверзий одного только гомосексуализма); 2) политизация (подавление диссидентов в 1960–1980-е годы и новых религиозных движений в 1990-е годы); 3) психологизация (размывание границ здоровья и болезни и градаций нормы и патологии); 4) биологизация (в частности, физиологизация психиатрии, которая приобрела в России характер косвенной формы антипсихиатрии, начиная с печально знаменитых Павловских сессий 1951–1952 годов); 5) теологическое сведение (православная психиатрия, подменяющая конструктивное взаимодействие психиатрии и религии попытками их синтеза); 6) метатеоретический редукционизм (информационный, кибернетический, системный, семиотический, математический); 7) философский скептицизм и релятивизм (общей основой различных форм редукционизма является философский скептицизм и релятивизм. Психиатр, заявляющий, что психиатрия не располагает объективным методом исследования, предаёт свой предмет, уравнивает его с любыми досужими мнениями. Современные психиатры превратились в полуспециалистов различного параклинического профиля. В духе времени — всевозможные упрощённые экспресс-методики, вытеснение анкетными методами подлинного экспериментального метода в клинике а, главное, — сокращение и изменение характера общения с психически больным, редукция клинической беседы и подмена её формализованной историей болезни. Психиатры превращаются в обслуживателей компьютеров…

Идя не в унисон с новой научной парадигмой, суть которой, прежде всего, принцип адекватности, мы оказываемся разрушителями собственного предмета [20].

Антипсихиатрическое движение следует рассматривать в этом контексте как одну из составляющих антисциентистского движения в рамках культурной революции, начиная с 1968 года [20].

Общеизвестно, что есть знаменитый портрет И. П. Павлова работы великого художника В. М. Нестерова (1935). Освещённый холодным ярким сине-зелёным светом, сидит за столом И. П. Павлов с напряжённым лицом. Вытянутые над столом руки с яростно сжатыми кулаками. 30-е годы. Протест непримиримого человека. И его сделали символом разрушения науки от имени партии… Попытайтесь теперь представить себе, как бы реагировал И. П. Павлов на Павловскую сессию…

Павловская сессия погубила нашу физиологию с её оригинальными мыслителями-экспериментаторами, теми, самобытные труды которых когда-нибудь будут реанимированы как источники нереализованных замечательных идей, подмеченных неординарных закономерностей и тонких наблюдений. Когда-нибудь… Но много лет после сессии торжествовали совсем другие.

Хочется рассказать, как справедливо подмечает С. Э. Шноль, о символичном эпизоде тех лет. После триумфа Павловского учения победители разбирали должности и звания. На заседании Биологического отделения Академии наук СССР происходили выборы в академики. Баллотировался член-корреспондент Э. А. Асратян в действительные члены. Его заслуги с трибуны в пышных выражениях живописали перед голосованием члены отделения — академики. Заслуги и достоинства были бесспорны. Выступили почти все. После вскрытия урны с бюллетенями оказалось, что все против! Каждый надеялся, что хоть один будет «за»… [1].

Одних физиологов — учеников И. П. Павлова уничтожают другие физиологи — тоже ученики И. П. Павлова. Традиционный способ для И. Сталина и его команды. Это тяжёлое нравственное испытание и для «жертв», и для «хищников». Но сценарий отработан. И те и другие знают, чего стоит неподчинение. Все знают, как важно должным, ожидаемым способом заявить о себе на таких сессиях. Число желающих выступить исчисляется многими десятками. На Павловской сессии захотели выступить 209 человек. Слово дали 81 — всем времени не хватило. Тогда они передали для опубликования тексты своих непроизнесённых речей. Тяжело читать эти речи [1].

И, как всегда, в конце таких собраний — ритуальное обращение к Товарищу И. В. Сталину. Казалось бы, раз ритуальное — чего его цитировать… Однако нет лучшей иллюстрации лжи и лицемерия, чем слова в этих текстах. Мы тогда к ним привыкли и не вдумывались, не вчитывались, не вслушивались в зловещий смысл эйфорических восклицаний. Но вот прошло полвека и я с неожиданным для себя изумлением читаю:

«Участники научной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР… шлют Вам, корифею науки, гениальному вождю и учителю героической партии большевиков, советского народа и всего прогрессивного человечества, знаменосцу мира, демократии и социализма, борцу за счастье трудящихся во всём мире, свой горячий привет!

Настоящая научная сессия войдёт в историю передовой науки как начало новой эпохи в развитии физиологии и медицины… Вы, товарищ Сталин, продолжая великое дело Ленина, обеспечиваете науке большевистскую идейность, оказываете громадную поддержку всему передовому, прогрессивному в науке… Как корифей науки, Вы создаёте труды, равным которым не знает история передовой науки. Ваша работа «Относительно марксизма в языкознании» — образец подлинного научного творчества, великий пример того, как нужно развивать и двигать вперёд науку. Эта работа совершила переворот в языкознании, открыла новую эру для всей советской науки… Советский народ и всё прогрессивное человечество не простят нам, если мы не используем должным образом богатства Павловского наследия.

Мы обещаем Вам, дорогой товарищ Сталин, приложить все усилия для быстрейшей ликвидации недостатков в развитии Павловского учения и всемерно используем его в интересах строительства коммунизма в нашей стране.

Да здравствует наш любимый учитель и вождь, слава всего трудящегося человечества, гордость и знамя передовой науки — великий Сталин!».

«Под бурные, долго не смолкающие овации участники сессии принимают текст приветственного письма великому вождю и учителю Иосифу Виссарионовичу Сталину» [1].

Сотни участников сессии в экстазе. Сотни научных деятелей. Седовласые профессора и маститые академики, бодрые доценты и партработники. Аплодируют, выкрикивают лозунги, оглядываясь на соседей, чтобы не перестать это делать раньше прочих — чтобы не показаться менее преданными. Их можно понять. В костном мозгу у них страх и подсознательное присутствие исторического опыта — арестов, расстрелов 20–30-х годов. В эти дни великий вождь подписал указание о расстреле героев обороны блокадного Ленинграда («ленинградское дело»), в том числе своего ближайшего соратника времён войны академика Н. А. Вознесенского. В эти дни он неотступно следит за ходом пыток на допросах членов ЕАК. В эти дни продолжаются массовые повторные аресты ранее отбывших свои сроки в тюрьмах и концлагерях. Тёмные «флюиды» поднимаются в душах тех, кто волею случая (произвола?) получает возможность в этой обстановке подавить противника, занять его место, продвинуться в карьере [1].

Смысл всех сессий лежал вне науки и для науки носил разрушительный характер, а обновление кадров сопровождалось снижением их уровня. Людьми невысокого уровня легче управлять.

Нельзя не отметить, что отношение к сессиям 1948 и 1950–1951 годов практически у всех коллег вызывает единодушное отвращение. И всё же есть немало нюансов. Умалчивается, что примитивнейшие сочинения А. Г. Иванова-Смоленского были недавно переизданы, в отличие от блестящей, не утратившей своего значения монографии А. С. Шмарьяна «Мозговая патология и психиатрия. Опухоли головного мозга и учение о локализации функций» (М., 1949), что погромный доклад А. В. Снежневского, В. М. Банщикова, О. В. Кербикова и И. В. Стрельчука стыдливо обходится молчанием, что мишенью самой злобной критики Павловской сессии была академик АН СССР Л. С. Штерн, основоположница учения о гематоэнцефалическом барьере, арестованная к этому моменту как член ЕАК, что сменивший А. С. Шмарьяна на посту главного психиатра страны А. А. Портнов не пощадил и своего учителя Р. Я. Голант, что попытка представить «стиль проведения заседаний Общества и характера принимаемых решений» на сессии 1951 года как нетипичный для Всесоюзного общества психиатров и невропатологов не выдерживает критики. Именно стиль был тем же, что установился на психологических и психиатрических съездах с начала 1920-х годов. Чего стоит только Второй Всесоюзный съезд 1936 года или Конференция 1961 года? Можно было привести немало примеров сохранившихся традиций этого стиля, уподобляющегося власти и воспроизводящего власть, и это неизбежно, пока сама власть не считается ни с научной экспертизой, ни с необходимостью профессиональной автономии, ни с недопустимостью вмешательства в научную проблематику. Зарок не вмешиваться нарушил ещё Б. Н. Ельцин своим протекционистским указом в отношении психоанализа наряду с разработкой способа выделения энергии из гранита и многое другое [2].

Это вблизи не видно, какая гора выше. Для историка науки сессии 1948, 1950–1951 годов — горный кряж. Их суть не столько в торжестве примитивных представлений и их носителей, сколько в разрушительных последствиях вмешательства власти в науку. Нынешние формы такого вмешательства приобрели внешне респектабельный вид подобно тому, как современный рэкетир — это уже не громила, а госслужащий с портфелем. Теперь это, прежде всего, финансовая политика, причём распределение средств диктуется до мелочей сверху чиновниками исполнительной власти. Эта грубо неэффективная громоздкая система исходит из своих собственных приоритетов, далёких от пользы дела [2].

Небезынтересно, что Всесоюзное совещание 1962 года по философским вопросам физиологии высшей нервной деятельности и психологии сняло ярлыки с ряда ведущих учёных, директором Института физиологии стал П. К. Анохин, вновь начали публиковаться И. С. Бериташвили, а затем и Н. А. Бернштейн. Было сказано, что «во время сессии был допущен ряд теоретических ошибок и элементов философской вульгаризации. Сессия, проводившаяся в духе культа личности Сталина, во многом исказила идею научной критики, подменив товарищеский, свободный обмен мнениями наклеиванием порочащих ярлыков и огульным осуждением инакомыслящих». Тем не менее, доклады участников совещания пестрили выражениями типа «сыграла большую роль», «раскрыла», «показала перспективы», «выявила ряд ошибок» и т. п. Участники совещания 1962 года согласились, что, невзирая на некоторые ошибки, сессия двух академий 1950 года всё же сыграла положительную роль.

Годы перестройки позволили некоторым обиженным начать административную контратаку. В октябре 1987 года в Институте истории естествознания и техники АН СССР был проведён «круглый стол», где выступило 35 физиологов, философов, историков науки, психологов. Они резко критически отозвались о Павловской сессии, считая, что она принесла неисчислимые беды не только физиологии, но и многим другим направлениям, в том числе самому Павловскому учению о высшей нервной деятельности [21, 22]. Странно, но их материалы не содержат науковедческой оценки этого вопроса, а выдержаны опять в духе «не читал, но осуждаю». А ведь для того, чтобы сделать такой вывод, требуется провести тщательное науковедческое исследование с использованием индекса цитирования и т. п.

Но не все учёные следовали идеологичской моде. Попытка позитивно оценить Павловскую сессию была предпринята в 1988 году в книге «Физиологические науки в СССР» [23]. С этой попыткой не согласились Н. А. Григорьян и М. Г. Ярошевский. Ну, не согласились и не согласились — в науке много мнений… Но обращает внимание стиль их несогласия — для критики книги был использован административный ресурс антисоветизма. Они опубликовали свою статью не в научном физиологическом журнале, а в идеологическом журнале «Коммунист» [24].

Таким образом, можно сделать вывод, что идеологические кампании, ставшие средством наведения идеологического порядка в НИИ и вузах, оказали негативное влияние на объективное состояние науки, на моральную атмосферу в научной среде. Отрицательные последствия выразились в ограничении научной самостоятельности вузовской интеллигенции, а также в увольнении высококвалифицированных специалистов. Используя положения концепции тоталитаризма, можно говорить о сознательной политике партийно-государственной власти по реструктурированию общества на основе преданности вождю. В 1945–1953 годах идеологический террор в виде политико-идеологических кампаний являлся способом дальнейшего укрепления тоталитарного общества.

Заметим, что в характеристиках тоталитаризма выделяют «ранний» и «зрелый» тоталитаризм. Послевоенное время следует относить к периоду «зрелого» тоталитаризма, спецификой которого являлось усиление идеологического давления на научную и вузовскую интеллигенцию. Партийно-государственная власть заменила большой террор, организацию открытых расправ политико-идеологическими кампаниями, с помощью которых сталинский режим также мог контролировать различные сферы жизни, поскольку были подготовлены кадры идеологов, способные дискутировать по политико-идеологическим вопросам, методы управления обществом и интеллигенцией в частности [25].

В послевоенный период научно-педагогические кадры осуществляли свою деятельность в сложной общественно-политической ситуации. Стремление партийного руководства к установлению системы тотального контроля стало постоянным фактором, сопровождавшим деятельность НИИ и вузов страны. Основную роль в его организации выполняли местные партийные органы. Идеологический прессинг оставил неизгладимый след и на развитии научной мысли, и на отношениях научной интеллигенции.

Литература

  1. Шноль С. Э. Павловская сессия // Шноль С. Э. Герои и злодеи российской науки. — М.: Крон-Пресс, 1997. — 464 с.
  2. Савенко Ю. С. 60-летие Павловской сессии 1951 г. // Независимый психиатрический журнал. — 2011. — № 3. — С. 5–7.
  3. Гриценко В. В. Классический условный рефлекс, Павловская сессия и дрессировка [Электронная публикация]. — Режим доступа: http://konura-x.narod.ru/pavlov.htm.
  4. Физиологическое учение академика И. П. Павлова в психиатрии и невропатологии: Материалы стенографического отчёта объединённого заседания расширенного Президиума АМН СССР и пленума Правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров (г. Москва, 11–15 октября 1951 г.). — М.: Медгиз, 1952. — 476 с.
  5. Scientific session on the physiological teachings of academician Ivan P. Pavlov: June 28 — July 4, 1950. — Academy of Sciences of the USSR, Academy of Medical Sciences of the USSR. — Honolulu: University Press of the Pacific, 2001. — 176 p.
  6. Аршавский М. А. О сессии «двух Академий» // Репрессированная наука. — СПб: Наука, 1994. — Вып. 2. — С. 239–242.
  7. Windholz G. The 1950 Joint Scientific Session: Pavlovians as the accusers and the accused // Journal of the History of the Behavioral Sciences. — 1997. — Vol. 33, № 1. — P. 61–81.
  8. Brushlinsky A. The «Pavlovian» session of the two academies // European Psychologist. — 1997. — Vol. 2, № 2. — P. 102–105.
  9. Грицман Ю. Я. Медицинские мифы XX века. — М.: Знание, 1993. — 176 с.
  10. Петровский АВ., Ярошевский М. Г. История и теория психологии: В 2 т. — Ростов-на-Дону: Феникс, 1996. — Т. 1. — 416 с.; Т. 2. — 416 с.
  11. Научная сессия, посвящённая проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова (г. Москва, 28 июня — 4 июля 1950 г.): стенографический отчёт. — М.: АН СССР, 1950. — 734 с.
  12. Миронин С. Тайны павловской сессии [Электронная публикация]. — Режим доступа: http://contrtv.ru/common/2794.
  13. Ярошевский М. Г. Сталинизм и судьбы советской науки // Репрессированная наука. — Л.: Наука, 1991. — С. 6–33.
  14. Бельферман М. Я. Г. Этингер — первая жертва «дела врачей» [Электронная публикация]. — Режим доступа: https://maxpark.com/community/5767/content/2680537.
  15. Сталин И. В. Письмо Ю. А. Жданову 6 октября 1949 года [Электронная публикация] // Сталин И. В. Полное собрание сочинений. — 2005. — Т. 18. — Режим доступа: http://sovetia.at.ua/Stalin/Tom18.html#t243.
  16. Савенко Ю. С. Михаил Осипович (Иосифович) Гуревич (1878–1953) // Независимый психиатрический журнал. — 2009. — № 3. — С. 7–8.
  17. Андрей Владимирович Снежневский — 100-летний юбилей [Электронная публикация] // Независимый психиатрический журнал. — 2004. — № 1. — Режим доступа: http://www.npar.ru/journal/2004/1/snezhnevski.htm.
  18. Блох С., Реддауэй П. Диагноз: инакомыслие. Как советские психиатры лечат от политического инакомыслия. — Лондон: Overseas Publications Interchange, 1981. — 418 с.
  19. Коротенко А. И., Аликина Н. В. Советская психиатрия: заблуждения и умысел. — Киев: Сфера, 2002. — 329 с.
  20. Савенко Ю., Виноградова Л. Латентные формы антипсихиатрии как главная опасность [Электронная публикация] // Независимый психиатрический журнал. — 2005. — № 4. — Режим доступа: http://www.npar.ru/journal/2005/4/latent.htm.
  21. «Павловская сессия» 1950 г. и судьбы советской физиологии // Вопросы истории естествознания и техники. — 1988. — № 3. — С. 129–141.
  22. «Павловская сессия» 1950 г. и судьбы советской физиологии // Вопросы истории естествознания и техники. — 1988. — № 4. — С. 147–156.
  23. Ланге К. А. Физиологические науки в СССР. Становление. Развитие. Перспективы. — Л.: Наука, 1988. — 479 с.
  24. Григорьян Н. А., Ярошевский М. Г. Попытка реабилитировать одну из позорных акций в науке // Коммунист. — 1989. — № 3. — С. 121–124.
  25. Кунгина О. А. Политико-идеологические кампании в отношении вузовской интеллигенции г. Молотова. — Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — Пермь, 2014. — 295 с.


© «Новости украинской психиатрии», 2017
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211