НОВОСТИ УКРАИНСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Более 1000 полнотекстовых научных публикаций
Клиническая психиатрияНаркологияПсихофармакотерапияПсихотерапияСексологияСудебная психиатрияДетская психиатрияМедицинская психология

Книги »  Судебно-психиатрическая экспертиза: статьи (1989–1999) »
В. Б. Первомайский

БОЛЬНАЯ ТЕМА ГЛАЗАМИ ПСИХИАТРА
(по поводу публикации Б. Протченко и А. Рудякова «Больная тема», см.: Коммунист. — 1989. — № 3)

В. Б. Первомайский

* Публикуется по изданию:
Первомайский В. Б. Больная тема глазами психиатра (по поводу публикации Б. Протченко и А. Рудякова «Больная тема», см.: Коммунист. — 1989. — № 3) // Первомайский В. Б. Судебно-психиатрическая экспертиза: статьи (1989–1999). — Киев: Сфера, 2001. — С. 11–24.

* В 1989 г. направлена в журнал «Коммунист» как отклик на статью Б. Протченко и А. Рудякова, однако опубликована не была без объяснения причины. Этот факт, а также тон статьи «Больная тема» на фоне событий конца 80-х скорее рассматривается как попытка через главный печатный идеологический орган правящей партии возложить на психиатрию полную ответственность за злоупотребления ею в политических целях.

После свежего в памяти взрыва в средствах массовой информации «сенсационных» разоблачений деятельности психиатров авторами обсуждаемой публикации сделан, будем надеяться, последний штрих в тщательно выписанном портрете отечественной психиатрии. Каков же этот портрет? Формированию каких представлений способствуют категоричность и безапелляционность суждений, высказываемых авторами? Насколько может неискушённый читатель критически отнестись к мнению высококвалифицированных юристов о психиатрии, если вынужденный реверанс в адрес врачей-психиатров, вносящих «значительный вклад… в организацию и осуществление лечения душевных заболеваний» (с. 48) едва заметен среди потока заявлений о том, что «вряд ли найдутся ещё «зоны», столь же тщательно укрытые от общественности и закона, как психиатрическая практика» (с. 48), подозрений в ведомственном стремлении утвердить особое положение психиатров в обществе, их независимость от требований закона» (с. 51) и прямых обвинений в осуществлённом стремлении «надёжно отгородиться от нежелательного внешнего контроля, от хлопот и ответственности, связанных с тем, чтобы психически больному (а может быть, и здоровому?), принудительно помещённому, создавались необходимые условия для его правовой защиты» (с. 52), в «поползновении психиатров подменить суд и определять судебную практику по уголовным делам невменяемых» (с. 53), которое (поползновение) осуществляется ещё с 1970 года в ведомственной Инструкции о производстве судебно-психиатрической экспертизы в СССР?

Приведённые цитаты говорят сами за себя и наглядно демонстрируют тон статьи, аффективную насыщенность обвинений в адрес психиатрии, хотя, как известно, эмоции далеко не всегда способствуют поиску истины. Однако они нередко восполняют недостаток аргументов, свидетельствуя об известном предубеждении авторов, которое, по словам В. И. Ленина, «дальше от истины, чем незнание»1. Но оставим эмоции, заметив лишь, что они могут быть и составным элементом тактики «защиты нападением», и попытаемся разобраться в существе и направленности критики, высказанной авторами рассматриваемой публикации.

Прежде всего необходимо подвергнуть сомнению тезис о стремлении психиатрии поставить себя над законом и выйти за пределы своей компетенции в решении медицинских вопросов, связанных с ограничением прав душевнобольного. На наш взгляд, эти обвинения лишены доказательности на том основании, что упоминаемые в статье инструкции не являются результатом индивидуального ведомственного творчества, а согласованы с Верховным Судом СССР, Прокуратурой СССР, Министерством юстиции СССР, Министерством внутренних дел СССР. Поэтому, следуя логике авторов, эти уважаемые ведомства должны быть ответственны по меньшей мере за поощрение усилий (или не противодействие) психиатрии выйти за пределы своей компетенции. То же можно сказать и в адрес Президиума Верховного Совета СССР, передающего право проверять законность и обоснованность принятого врачом-психиатром решения о неотложной госпитализации вышестоящему органу здравоохранения, хотя известно, что надзор за законностью входит в компетенцию органов прокуратуры (Положение об условиях и порядке оказания психиатрической помощи, п. 16)2.

Абсурдность подобных утверждений очевидна. Поэтому при анализе состояния «правового регулирования в данной сфере медицинской деятельности» необходима не обвинительная, а рассудительная позиция, опирающаяся на понимание сложности и противоречивости объекта такого регулирования. Возможность для этого предоставляется открытым характером «ведомственных инструкций», обозначенных как «временные» и по меньшей мере трижды обсуждавшихся психиатрической общественностью. Базисом для их конструктивной критики должно быть признание важного значения Положения об условиях и порядке оказания психиатрической помощи (далее Положение) как документа, впервые провозглашающего наличие прав и законных интересов душевнобольных и определяющего порядок их охраны. Не будет преувеличением сказать, что указанный документ, несмотря на несовершенство отдельных положений, будет не только способствовать охране прав психически больного, но и стимулирует развитие теории и практики психиатрии.

Многие недоразумения и нарушения в вопросах, связанных с ограничением свободы больных, возникают в первую очередь из-за отсутствия взаимопонимания между психиатрами и юристами. Этот же фактор препятствует однозначному толкованию ими правовых и основанных на них нормативных актов. Каждая из сторон исходит при этом из своей профессиональной компетенции, отдавая ей приоритет и не учитывая доводы другой стороны. Статья «Больная тема» содержит достаточно примеров для таких выводов.

Так, авторы сожалеют об отсутствии в Положении «конкретных правил, гарантирующих больному реальную возможность в полной мере пользоваться предоставленными ему правами», и далее выдвигают предложения, которые не вызывают принципиальных возражений. Однако представим себе ситуацию: психически больной, помещённый в неотложном порядке в психиатрический стационар, — в связи с реальной возможностью совершения общественно опасных действий, требует адвоката, условий для беседы с ним наедине и т. д. Выполнить такое требование несложно, тем более если необходимость этого будет предусмотрена законом. Но кто гарантирует лояльное поведение больного по отношению к приглашённому лицу? Авторы предложения понимают: необходимо заключение врачебной комиссии, что такому свиданию не препятствует психическое состояние больного. А как оно может не препятствовать, если именно психическое состояние обусловливает общественную опасность больного и является причиной неотложной госпитализации? А если больной, помещённый против его воли в психиатрический стационар, на второй день способен разумно вести беседу с адвокатом наедине и не представляет общественной опасности, то какая же комиссия и в чём найдёт основания для дальнейшего удерживания его в стационаре, вместо того чтобы немедленно выписать? Как адвокат может предупредить предполагаемое нарушение прав больного, если общественная опасность его исходит из структуры психоза и, чтобы это оценить, нужно быть психиатром. А это означает, что, пытаясь таким путём гарантировать права душевнобольного и, следовательно, исключить возможность ошибки или злого умысла со стороны психиатров, адвокат вынужден обращаться к тем же психиатрам.

Очевидно, что дилемма здесь состоит не в том, приглашать адвоката или нет, а в том, что можно ли доверять психиатрам неотложную госпитализацию душевнобольных, представляющих общественную опасность. Чтобы обоснованно решить этот вопрос с позиции гарантии прав душевнобольного, неотложную госпитализацию следует рассматривать как двухэтапный процесс. Первый этап — процедура изъятия больного из общества, доставка и помещение в психиатрический стационар, как наиболее эффективная мера профилактики общественно опасных действий — на наш взгляд, правомочно отдан в ведение психиатрии. Никто, кроме психиатра, в условиях дефицита времени, сопутствующего неотложной госпитализации, не сможет квалифицированно определить показания для этого, имеющие в своей основе взаимосвязь психического состояния лица с вероятностью совершения им общественно опасного деяния. Авторы справедливо указывают на сложность решения этого вопроса, связанную с необходимостью выявления фактических обстоятельств общественной опасности, возможной заинтересованности лиц, дающих об этом сведения, быстротечностью медицинского освидетельствования, но возможность ошибочной госпитализации почему-то связывают только с ныне действующей её регламентацией. Между тем никакая регламентация акта неотложной госпитализации не устранит дефицита времени при принятии решения. Какова бы ни была степень общественной опасности больного, психиатр, принимающий решение о его неотложной госпитализации, всегда вынужден исходить из вероятности совершения общественно опасных действий, находящейся в прямо пропорциональных отношениях со временем, в течение которого больной находится в условиях свободы.

Решение лежит между возможностью эффективно обеспечить права психически больного, что требует времени для сбора информации и неизбежно влечёт повышение его общественной опасности, и возможностью предотвратить реализацию общественно опасного деяния в кратчайшие сроки, допустив вероятность ошибочной госпитализации. Ошибка при неотложной госпитализации является закономерной издержкой разрешения указанного противоречия и вполне может быть исправлена на последующем этапе. Совершённое же больным общественно опасное деяние неисправимо.

Непосредственно за помещением больного в стационар следует второй этап неотложной госпитализации, начинающийся с решения медицинской комиссии о необходимости так называемого обязательного лечения больного. Именно на этом этапе гарантии законности принятого медицинской комиссией решения должны быть усилены. Предложения по этому поводу Б. Протченко и А. Рудякова бесспорны. Очевидно, что если на предшествующем этапе госпитализации допущена ошибка, то возможность её исправления путём проверки прокурором законности и обоснованности решения медицинской комиссии должна возникать с момента его принятия, а не только в случае обжалования больными, родственниками или законными представителями. Кстати, о необходимости в подобных случаях обязательного уведомления о принятом решении медицинской комиссией прокурора психиатры высказались ещё 10 лет назад3. Их предложения почему-то не были приняты во внимание.

Вполне понятно, что несовершенство Положения отразилось и на содержании ведомственных актов, утверждённых приказом Минздрава СССР от 21 марта 1988 г. № 225. Но если Временная инструкция о порядке неотложной госпитализации психически больных не обязывает психиатра добывать решение прокурора или суда для проведения обязательного лечения психически больного, представляющего общественную опасность (чего нет и в Положении), то это менее всего даёт основания обвинять психиатров в стремлении утвердить своё «особое положение в обществе и независимость от требований закона», а выглядит как попытка переложить на них моральную ответственность за неудовлетворительное положение дел в сфере правотворчества, находящейся за пределами компетенции психиатрии. Не правда ли, парадоксальна ситуация, при которой юристы, не сформулировавшие чётко в законе надёжные правовые гарантии, предотвращающие необоснованное ограничение свободы граждан, требуют, чтобы это было сделано в ведомственной инструкции. А когда инструкция пытается детализировать действия врача, исходя из конкретных условий применения закона, — сетуют на фактически неограниченные полномочия врачей-психиатров.

Характерен в этом плане пример, приведённый авторами, надо думать, в подтверждение умышленного лишения психиатрией граждан гарантий обоснованности принудительной доставки в психиатрическую больницу. Речь идёт о предоставлении врачу-непсихиатру в обход статьи 16 Положения права производить неотложную госпитализацию в тех районах, где такого специалиста нет. Однако здесь авторами статьи допущена существенная неточность. Во Временной инструкции о порядке неотложной госпитализации психически больных сказано иначе (п. 5): « В районах, где отсутствуют врачи-психиатры, направление на неотложную госпитализацию выдают врачи, на которых возложено оказание психиатрической помощи населению. В этих случаях окончательное решение о необходимости неотложной госпитализации принимают врачи-психиатры стационара, в который доставляется больной».

Видимо, Б. Протченко и А. Рудяков полагают, что в СССР не может быть районов, где бы не было врача-психиатра, а если есть, то там уж никак не может появиться психически больной, представляющий общественную опасность. Но если представить себе, что есть и такой район и такой больной, а врач, «не являющийся специалистом в области психиатрии», на которого возложено оказание психиатрической помощи, находится в отпуске или отсутствует по иной уважительной причине. Как в таком случае гарантировать обоснованность принудительной доставки больного в психиатрическую больницу? Может, это сделает адвокат, которого немедленно по заявлению больного доставят в этот район? Наверное, такой гарантией будут профессиональные знания врача-психиатра, осмотревшего больного в приёмном покое психиатрической больницы, вне зависимости от того, кем и с какими документами он доставлен, и статья Уголовного кодекса, предусматривающая наказание за помещение в психиатрическую больницу заведомо психически здорового человека. А если юристы предложат иные гарантии, которые не будут вести ситуацию в тупик, то вряд ли врачи-психиатры будут против этого возражать. Теперь вслед за авторами «Больной темы» «обратимся к другому виду принудительного психиатрического лечения». Хотя сразу же оговоримся, что до сих пор речь шла не о принудительном лечении, одной из отличительных особенностей которого является назначение и отмена по решению суда4, а о лечении обязательном. Юридический смысл и сущность его пока ещё не получили в законе соответствующего разъяснения.

Основные усилия авторов в этом разделе направлены на доказательство «поползновений психиатров подменить суд и определять судебную практику по уголовным делам невменяемых». Отметим их совершенно справедливое замечание о недопустимости рекомендации, содержащейся во Временной инструкции о порядке применения принудительных и иных мер медицинского характера в отношении лиц с психическими расстройствами, совершивших общественно опасные деяния (п. 33) (далее Инструкция), о возможности пребывания больного в больнице с усиленным наблюдением, после отмены судом принудительной меры, при наличии медицинских показаний, на общих основаниях. Мало того, что это нарушение закона, поскольку пребывание в данной больнице может быть обусловлено только решением суда. Совершенно неясно, о каких медицинских показаниях для продолжения лечения может идти речь после отмены такого лечения, основанием для чего является выздоровление больного или такое изменение его состояния, при котором он не нуждается в применении ранее назначенной принудительной меры (ст. 412 УПК РСФСР).

Однако столь же легко согласиться с критикой других положений упомянутой Инструкции нельзя. Так, в статье указывается, что «некоторые установленные в законе правила получили расширительную интерпретацию в инструкции Минздрава». Хотя пятью абзацами выше читаем: «В ведомственных актах основные положения закона должны развиваться, детализироваться применительно к конкретной сфере деятельности, в нашем случае — психиатрии». Можно возразить, что понятия «развитие основных положений» и «расширительная интерпретация» — не одно и то же. Существенным элементом, определяющим их различие, очевидно, будет то, насколько развиваемое (расширяемое) положение находится в рамках основной мысли закона и не выходит за его пределы. Расширительную интерпретацию закона авторы усматривают в содержащейся в Инструкции «рекомендации» врачебным психиатрическим комиссиям «при даче заключения по поводу возможности изменения вида или отмены принудительного лечения в психиатрической больнице исходить из так называемого «принципа ступенчатости».

Теперь процитируем соответствующее место из Инструкции (п. 32): «При решении вопроса о возможности изменения или отмены принудительных мер медицинского характера желательно (разрядка наша — В. П.) использовать принцип ступенчатости, заключающийся в постепенном изменении вида принудительных мер от более к менее строгим, вплоть до полной их отмены». Непонятно, в какой части приведённого текста авторы усмотрели «предписание медицинским комиссиям навязывать суду не основанное на законе «поэтапное» лечение». Что же касается пожелания медицинским комиссиям (а не суду) использовать принцип ступенчатости, то давайте обратимся к закону. В нём действительно нет указания на «принципы ступенчатости» или «поэтапное лечение», но предусмотрена возможность не только отмены принудительной медицинской меры, но и её изменения (ст. 412 УПК РСФСР). И если суд, исследовав заключение медицинской комиссии, принимает определение об изменении принудительной медицинской меры, т. е. о замене ранее избранной на иную, то как это понимать, если не фактическое применение принципа ступенчатости?

Чтобы обосновать его неприемлемость и противозаконность, авторам нужно было бы доказать, что Инструкция рекомендует медицинским комиссиям использовать этот принцип как постоянный вне зависимости от психического состояния больного. Но таких доказательств нет. Видимо, слово «рекомендуется» авторы имеют в виду, когда пишут: «Это означает, что независимо от фактического состояния здоровья данного лица изменение режима или отмена содержания в больнице должна производиться постепенно, хотя в законе… такого условия нет». Но в Инструкции слова «рекомендуется» в таком контексте нет. Откуда же взято приведённое выше утверждение, выдаваемое авторами за факт? Или это желаемое выдаётся за действительное, чтобы показать мнимую экспансию психиатрии в пределы компетенции суда?

Обратимся наконец к разъяснению, которое по этому поводу даёт Пленум Верховного Суда СССР (п. 19 постановления от 26 апреля 1984 г. № 4)5: «Судам надлежит учитывать, что в силу ст. 412 УПК РСФСР и соответствующих статей УПК других союзных республик лицу, помещённому в психиатрическую больницу специального типа, принудительная мера медицинского характера, при наличии к тому оснований, может быть отменена без предварительного перевода такого лица в психиатрическую больницу общего типа».

Да, суд и только он имеет право решать: отменять принудительное лечение или изменить один вид психиатрической больницы на другой, «не соблюдая при этом «принцип ступенчатости», а исходя из состояния психического здоровья лица». Но разве Инструкция этому может воспрепятствовать? Не переоценивают ли авторы её юридическую силу по отношению к закону, которым (а не инструкцией) руководствуется суд? Цитируем их мысль далее: «В этой же инструкции в категорической форме записано, что суд назначает, изменяет и отменяет указанные принудительные меры «с учётом рекомендаций судебно-психиатрических экспертных комиссий» (п. 5). Таким образом, суд вроде бы не вправе не согласиться с рекомендацией экспертов-психиатров, тогда как по закону (ст. 80 УПК РСФСР) даже заключение экспертизы не является для суда обязательным». Опять та же позиция. Почему суд «не вправе не согласиться»? Разве Инструкция написана не для врачей-психиатров, а для суда, и последний отдаст ей предпочтение перед законом?

Далее в статье утверждается, что в Инструкции в ущерб интересам больных обойдено важное предписание, содержащееся в Положении, согласно которому «лица, к которым применено принудительное лечение, подлежат обязательному комиссионному переосвидетельствованию не реже одного раза в шесть месяцев». Отход от закона авторы видят в том, что «в пункте 31 Инструкции сказано, что переосвидетельствование врачебной комиссией должно производиться каждые шесть месяцев». И далее указано, что такое переосвидетельствование может быть произведено и до истечения шести месяцев. Авторы полагают, что эта оговорка не меняет существа дела, поскольку такое досрочное освидетельствование «допускается не для установления возможных изменений в состоянии здоровья лица, а лишь в том случае, когда состояние больного уже изменилось и требуется лишь подтверждение комиссии».

Однако давайте будем точными. В Инструкции указано: «Если состояние больного изменилось, освидетельствование может быть произведено в любое время до истечения шести месяцев». На наш взгляд, приведённая формулировка не даёт оснований для вывода, что изменение состояния больного как повод для досрочного освидетельствования предполагает лишь подтверждение комиссией этого изменения. В равной степени можно предполагать, что комиссия не согласится с предположением лечащего врача об изменении состояния больного или о наличии такой его степени, чтобы ставить вопрос об отмене или изменении принудительной меры медицинского характера.

Иное толкование представляется произвольным. Оба цитируемых документа оговаривают одно: предельный срок, в течении которого больной должен быть обязательно освидетельствован медицинской комиссией, даже если его состояние не изменилось настолько, что необходимо ставить вопрос об отмене или изменении вида принудительной медицинской меры. Это означает, что в данном случае обязательным основанием для переосвидетельствования больного является календарный срок пребывания его на принудительном лечении. И формулировка Положения (не реже одного раза в шесть месяцев), и формулировка Инструкции (каждые шесть месяцев) в равной степени предполагают (или не исключают) возможность досрочного освидетельствования больного. Отличие между ними лишь в том, что Положение не указывает основание для досрочного переосвидетельствования, а Инструкция называет в качестве такого основания изменение состояния больного, т. е. следует мысли авторов о том, что «в ведомственных актах основные положения закона должны развиваться, детализироваться применительно к конкретной сфере деятельности».

Вполне понятно, что если до истечения шестимесячного срока никаких изменений в состоянии больного нет, то у лечащего врача не будет повода обращаться в медицинскую комиссию, а у последней — освидетельствовать больного с целью определения возможности постановки перед судом вопроса об изменении или отмене принудительной меры медицинского характера. В Инструкции, однако, не содержится запрета на освидетельствование больного до истечения шестимесячного срока по инициативе членов комиссии для контроля правильности проведения принудительного лечения, что нередко встречается в психиатрической практике. Инициатива в досрочном освидетельствовании больного согласно закону может принадлежать и суду, перед которым близкие родственники лица, находящегося на принудительном лечении, и иные заинтересованные лица могут возбуждать ходатайство об отмене или изменении принудительной меры медицинского характера (ч. 3 ст. 412 УПК РСФСР). Этот момент отражён в п. 34 Инструкции.

Предложение авторов о внесении в Инструкцию указания о немедленном переосвидетельствовании в этих случаях по запросу суда носит скорее эмоциональный характер и создаёт предпосылки для последующих произвольных обвинений психиатров в его невыполнении. Ведь авторы предложения не указывают, к какому ориентиру соотносить понятие «немедленно»: к дате обращения родственников в суд с соответствующим ходатайством, или к дате рассмотрения этого вопроса судом, или к моменту получения лечащим врачом письменного запроса суда? Почему бы тогда не обязать суд немедленно рассматривать ходатайства главного психиатра об отмене или изменении вида принудительной медицинской меры? Очевидно, речь должна идти об установлении чётких приемлемых сроков решения указанных вопросов как медицинскими комиссиями, так и судами. Представляется, что приведённых аргументов достаточно, чтобы утверждать, что в тех аспектах, которые обсуждены, не усматривается нарушения общесоюзного законодательного акта ведомственной позицией и нет оснований говорить о явном ухудшении положения больных и необоснованном удлинении сроков их содержания на принудительном лечении по вине психиатров.

Подтверждение «поползновения психиатров подменить суд и определять судебную практику по уголовным делам невменяемых» авторы видят в указании Инструкции о производстве судебно-психиатрической экспертизы в СССР (1970 г.) о правомочности экспертов давать заключение о вменяемости или невменяемости лица. Думается, что этот вопрос носит слишком специальный характер, чтобы обсуждать его на страницах политического журнала. Кроме того, предпосылкой успешности такого обсуждения должно быть чёткое определение основополагающих понятий не только по форме, но и по сути. Приведём пример.

На стр. 53 авторы, ссылаясь на закон, подчёркивают, что только суд вправе признать лицо невменяемым, «а роль психиатра-эксперта ограничивается дачей заключения о психическом состоянии лица, способности его в определённое время руководить своими действиями или отдавать себе в них отчёт». И далее следует мысль несколько иного содержания: «Функции эксперта-психиатра ограничиваются здесь дачей заключения, соответствующего его профессиональным знаниям, — о состоянии психики лица во время совершения деяния, вопрос же о виновности и ответственности решает только суд». Возникает по меньшей мере два вопроса. Первый: так правомочен ли эксперт-психиатр определять способность лица по психическому состоянию отдавать себе отчёт в своих действиях или руководить ими? Второй: каково соотношение между этим понятием и невменяемостью? А это уже не «спор о терминах», тем более когда на экспертов-психиатров возлагается вина (поразительная логика) за то, что следователи и судьи сняли с себя «ответственность за качество предварительного расследования и осуществление правосудия», допускают упрощенческий подход к рассмотрению уголовных дел данной категории. Кстати, можно поставить вопрос и по-другому. Именно такой невзыскательный, непринципиальный подход правоохранительных органов к оценке заключений экспертов, непринятие мер к полноценному обеспечению экспертного процесса препятствует совершенствованию судебно-психиатрической экспертизы и вслед за этим порождает трудности в осуществлении правосудия.

Однако причины такого положения более многообразны и, коль скоро ставится вопрос о соответствии нормативных актов закону, необходима в первую очередь глубокая научная проработка принципов взаимодействия судебной психиатрии, права, криминологии и т. д., учитывающих единство и противоречивость объекта приложения специальных знаний этих наук.

Научного подхода требует и формулирование законодательных актов. Не случайно авторы подвергли резкой критике «некоторые нововведения и в уголовном законодательстве», а именно, новый вид принудительной меры — помещение в психиатрическую больницу с усиленным наблюдением. Однако почему-то из всех противоречий, которыми наполнена новая редакция ст. 59 УК РСФСР, они остановились только на одном — обусловленности помещения в психиатрическую больницу с усиленным наблюдением отсутствием со стороны психического состояния больного угрозы для окружающих. Можно предположить, что именно этот досадный промах законодателя избран для критики потому, что за ним легко усмотреть злой умысел, возложив за него ответственность опять же на психиатрию. Между тем все последующие рассуждения авторов о возможных способах размещения и формах наблюдения за гражданами, по своему психическому состоянию не представляющими угрозы для окружающих, в рамках принудительных мер медицинского характера, лишены смысла.

К указанной категории лиц вообще не может быть применена какая бы то ни было принудительная мера медицинского характера. Не имея возможности подробно остановиться на этом важном вопросе, требующем специального рассмотрения, укажем лишь, что такое понимание определяется ст.ст. 59 УК РСФСР, 403 УПК РСФСР. Из их содержания ясно, что и назначение, и дифференциация вида применяемой принудительной медицинской меры связаны с общественной опасностью больного, обусловленной как его психическим состоянием, так и характером совершённого им общественно опасного деяния. Поскольку основной целью принудительного лечения является предотвращение повторных общественно опасных деяний, то очевидно, что отсутствие такой опасности со стороны больного исключает принудительный характер лечения. В противном случае оно воспринималось бы как наказание за содеянное, независимо от места его проведения.

Исходя из очевидной недопустимости мотивировки помещения в психиатрическую больницу с усиленным наблюдением, содержащейся в ст. 59 УК РСФСР, авторы выстраивают стройную концепцию явно антигуманных целей, якобы преследуемых в связи с этим психиатрией в лице Минздрава СССР. К ним относится предполагаемое оборудование больниц с усиленным наблюдением охранными техническими устройствами и обеспечение охраны милицией, хотя такое решение логически вытекает из требования той же ст. 59 УК РСФСР о необходимости содержания лиц в больницах с усиленным и строгим наблюдением в условиях, исключающих возможность совершения ими нового общественно опасного действия. Здесь же упоминается и установление плановых заданий по количеству коек в подобных больницах, которое авторы расценивают, «как абсолютно незаконное и недопустимое планирование количества общественно опасных действий, которые якобы совершат больные». Исходя из существующей пока зависимости количества персонала больниц от числа занятых коек, предполагается стремление органов здравоохранения «необоснованно расширить принудительное помещение в условия усиленного наблюдения с единственной целью — заполнить больничные койки».

Что можно сказать по этому поводу? Возможно, эти рассуждения авторов и имели бы резон, если бы законное право назначать принудительную медицинскую меру и избирать её вид не принадлежало суду, если бы не существовало возможности обжалования решений суда, если бы не было прокурорского надзора, если бы не было других гарантий прав душевнобольных, предусмотренных Положением об условиях и порядке оказания психиатрической помощи, если бы в эти отделения действительно направлялись (опять же по определению суда) лица, не представляющие по психическому состоянию угрозы для окружающих и т. д. Но, во-первых, удивительно, что авторы вообще нашли больных, которые должны быть помещены в психиатрические больницы с усиленным наблюдением. Потому что трудно себе представить больного, который в силу душевной болезни совершил общественно опасное деяние, продолжает оставаться в состоянии болезни, нуждается в лечении и в то же время не представляет общественной опасности хотя бы потому, что это деяние им всё же совершено.

Во-вторых, вне зависимости от того, останется ли спорный вид принудительной медицинской меры в Уголовном кодексе (а это легко сделать, заменив фразу об отсутствии угрозы для окружающих на указание любой степени общественной опасности психического состояния больного, за исключением особой), факт планирования органами здравоохранения коечного фонда не несёт в себе ничего незаконного. Иначе, следуя логике авторов, недалеко до обвинений в планировании роста заболеваемости туберкулёзом, венерическими или другими болезнями и умышленной их чрезмерной диагностике с целью заполнить развёрнутые койки.

Другое дело, насколько вообще обосновано введение в кодекс обсуждаемого вида принудительной меры медицинского характера. Исходя из принципов дифференциации принудительных медицинских мер, которые изложены в ст. 59 УК РСФСР, следует полагать, что здесь ещё широкое поле для научного анализа. То же можно сказать и в отношении такой меры, как «передача на попечение родственникам или опекунам при обязательном врачебном наблюдении», которую авторы предлагают назвать условно принудительной. Отметим, что указанная мера в качестве принудительной существовала в УК УССР до февраля 1988 г. и была исключена из новой редакции ст. 13 УК УССР без научной проверки её эффективности.

Всё вышеизложенное, на наш взгляд, свидетельствует о недостаточной обоснованности большинства претензий юристов к психиатрам. К немногим бесспорным положениям анализируемой статьи «Больная тема», с которыми следует согласиться (несколько изменив порядок изложения), относится мысль о том, что работа по обеспечению прав личности, совершенствованию законодательства и ведомственных актов, регламентирующих психиатрическую практику, должна быть продолжена на высоком юридическом и медицинском научном уровне. К этому можно лишь добавить, что базисом успешной работы в этом направлении может быть не противопоставление позиций, а только движение навстречу, поиск путей взаимопонимания и сотрудничества, уважение друг друга.


    Примечания

  1. Ленин В. И. Соч. — Т. 10. — С. 309.
  2. Ведомости Верховного Совета СССР. — 1988. — № 2.
  3. Морозов Г. В., Серебрякова З. Н. О системах приёма, содержания и выписки больных из психиатрических стационаров // Теоретические и организационные вопросы судебной психиатрии. — М., 1979. — С. 3–23.
  4. Протченко Б. А. Принудительные меры медицинского характера. — М.: Юридическая литература, 1966. — С. 3.
  5. Бюллетень Верховного Суда СССР. — 1984. — № 3. — С. 33–36.

Консультации по вопросам судебно-психиатрической экспертизы
Заключение специалиста в области судебной психиатрии по уголовным и гражданским делам


© «Новости украинской психиатрии», 2008
Редакция сайта: editor@psychiatry.ua
ISSN 1990–5211